Работа на пароходе шла почти всю ночь. Морскiе офицеры и гардемарины подъ руководствомъ капитана Волошина прибирали по военному «Мститель».

Немо не выходилъ изъ каюты.

Мертвая зыбь, остатокъ воскресной бури, улеглась. Качка была мерная, и страдавшихъ морской болезнью было очень мало. Берега Европы скрылись. Нигде не было видно ни маячныхъ, ни судовыхъ огней. Пароходъ шелъ съ большою скоростью и не по курсу главныхъ линiй. Поздно ночью въ подзорную трубу были видны огни Финистерскаго маяка — «Мститель» покинулъ Европу. Взятый имъ курсъ успокаивалъ пассажировъ: — это былъ курсъ къ Панамскому каналу, къ ос-тровамъ Галапагосъ, а отнюдь не къ советскому союзу республикъ.

Значитъ, и правда: — кинематографическая съемка. Но… Для чего такое вооруженiе?… Почему шли съ потушенными огнями и на мостике, кроме штурмана неотлучно стояли на вахте два морскихъ офицера: — Русскiй и финляндецъ.

За часъ до разсвета барабанъ пробилъ повестку къ заре. Засвистали боцманскiя дудки. Спозаранку поднимали пассажировъ, статистовъ кинематографическаго общества «Атлантида».

Mope было гладкое. Зыбь, безпокоившая вчера при дневныхъ работахъ, прекратилась. Въ темноте таинственно светилась фосфоресцирующая волна, шедшая отъ парохода. Мирiады звездъ, отражаясь въ ровной поверхности океана, смягчали темноту жаркой южной ночи.

Когда люди, вызванные сигналами, «выходйли на верхнюю палубу, одни по одиночке, Нордековская рота въ строю, блестящая белыми кителями и новенькой скрипящей кожаной аммуницiей, наступалъ разсветъ. Звезды погасали. Mope и небо казались белыми. На западе, закрывая небосклонъ, стояло громадное, серое, плотное, кучевое облако. Его круглая вершина начинала розоветь, отражая, где то далеко, пылающую утреннюю зарю.

Длиннобородый, седой финляндецъ Лагерхольмъ съ помощниками и Ванечкой Метелинымъ устанавливали передаточный аппаратъ радiо-станцiи и проверяли моторъ. Моряки разошлись по орудiямъ и стали на баке и на юте. Капитанъ Волошинъ поднялся на командный мостикъ. Амарантовъ вывелъ трубачей, Гласовъ хоръ, и они стали подъ прямымъ угломъ къ правому флангу роты, выстроившейся вдоль борта. У люка, ведущаго въ трюмъ, къ камбузамъ, въ белой одежде и белыхъ поварскихъ колпакахъ торчали съ любопытными лицами Нифонтъ Ивановичъ и Фирсъ.

Наступала какая то ответственная серьезная минута. Безсонная, въ работе проведенная ночь, волненiе, пережитое за день, безпредельность окружающаго ихъ океана, все это создавало духъ поднимающее настроенiе.

Сдержанно раздавалась команда Нордекова:

— Становись!..

Чуть слышно стукнули по надраенной пескомъ палубе железные затылки прикладовъ. Люди равняли носки, разставляя ихъ по ширине приклада.

— Р-равняйсь!..

Нордековъ съ праваго фланга, Парчевскiй съ леваго, проверяли равненiе. Точно въ давно забытомъ сне слышались такъ знакомыя поправки.

— Веха, осадите назадъ… Князь Ардаганскiй вы совсемъ завалили правое плечо… Грудь четвертаго человека должны видеть… Шею на воротникъ… Поднимите голову… Смир-рна!..

И опять «становись», «равняйсь» и «смирно».

Все казалось недостаточно хорошо выравнена рота.

И было такъ, какъ некогда бывало на царскихъ смотрахъ. Что то теплое подкатывало къ сердцу. Тогда съ Царемъ видели Россiю, теперь, казалось, съ рождающимся въ океане днемъ — воскресаетъ умершая, потерянная Россiя…

XXIX

Ha востоке вдоль океана золотая протянулась полоса.

Въ широкомъ люке, ведущемъ въ каютъ компанiю и офицерскiя каюты показалась стройная высокая фигура Ранцева. Онъ былъ, какъ и все, въ просторномъ беломъ кителе, подхваченномъ въ талiи ремнемъ. На ремне висела дорогая сабля.