— Такъ, Петръ Сергеевичъ, само собою выходило. Естественное безпокойство овладело людьми. Жребiй брошенъ… Ну и стало страшно, подъ влiянiемъ слуховъ и Парижской болтовни, такъ естественной при прощанiи. Какъ никакъ слишкомъ резкая перемена жизни.

Теперь все спали крепкимъ сномъ. Ранцевъ только что обошелъ пароходъ. Всюду была настороженная тишина. Поставленные по его указанiю часовые немцы и французы были на местахъ. Внизу глухо и мерно стучалъ Дизель, подавая электричество. Ранцевъ слышалъ, какъ причалила шлюпка и ожидалъ приглашенiя.

Ранцевъ хотелъ начать свой докладъ. Немо остановилъ его.

— Подождемъ Ольсоне.

Лицо Немо было задумчиво и скорбно. Онъ точно постарелъ за эту неделю на много летъ.

Ольсоне не замедлилъ появиться. По морской привычке онъ спалъ и на якоре однимъ глазомъ.

— Капитанъ, у васъ все готово къ отплытiю по указанному мною курсу?

— Есть. Все готово.

— Дизеля можете пустить немедленно?

— Есть. Дизеля можно пустить сейчасъ. Машина прогрета.

— Выбирайте якоря… Съ Богомъ… Туманъ не помешаетъ выйти изъ реки?

— Лоцманъ сказалъ: — видимость достаточная. Пойдемъ по теченiю самымъ малымъ ходомъ, только чтобы руля слушалась.

— Съ Богомъ, — повторилъ Немо, наклоненiемъ головы отпуская отъ себя капитана.

Онъ вышелъ въ корридоръ за капитаномъ и несколько мгновенiй прислушивался къ тому, что делается на пароходе.

Босыя ноги пробежали надъ головой. Будя ночную тишину застучала лебедка, выбирая якорный канатъ. Плеснула волна. Потомъ звонко и чеканно чисто сталъ отзванивать машинный телеграфъ на командномъ мостике. «Динь… динь»… Мягко заработалъ винтъ. У Ранцева чуть закружилась голова. Пароходъ поворачивалъ по теченiю.

Въ распахнувшуюся отъ ветра занавеску иллюминатора стало видно, какъ медленно поплыли мимо огни фонарей Сенъ Назэрскихъ улицъ и большое, высокое зданiе морской казармы.

Ровно и мерно, не нарушая тишины ночи, но сливаясь съ нею, стучала машина, и шелестела подъ килемъ разбуженная речная волна.

— Ну, разсказывай мне все безъ утайки, — сказалъ, входя въ каюту, Немо. Онъ погасилъ электричество и селъ въ глубокое кожаное кресло, жестомъ приглашая Ранцева занять другое, противъ него.

Бледный, утреннiй светъ осветилъ его усталое, измученное лицо. Зубы были стиснуты, и какая то новая, незнакомая Ранцеву, жестокая складка легла въ углахъ его рта.

XXVII

— Хорошо, — сказалъ Немо, когда Ранцевъ кончилъ свой докладъ. — Что же ты мне прикажешь делать?… Арестовать всехъ техъ, кто своею болтовнею смущалъ другихъ?… То есть прежде всего начальниковъ… Силы для этого у меня найдутся. Связать ихъ и бросить въ трюмъ?… Сгноить ихъ голодомъ?… Повесить ихъ на нокахъ рей?… Привязать къ ихъ ногамъ ядра и въ саванахъ спустить на дно морское?… Что же все это можно… Въ моей власти… Мы скоро выйдемъ изъ территорiальныхъ водъ Францiи. На корме виситъ флагъ такого крошечнаго государства, которое протестовать не станетъ. Да и никто ничего не узнаетъ. Ты, Петръ Сергеевичъ, лучше меня знаешь офицерскую душу. Ты жилъ съ людьми, я жилъ съ наукой… Научи меня… Присоветуй мне.

— Ихъ надо понять, — такъ тихо, что Немо едва разслышалъ, сказалъ Ранцевъ.

— И… простить, конечно, — съ едкой иронiей кинулъ Иемо. — Да, это просто… По христiански… Все понимать и все прощать… и большевиковъ понять и простить…

— Прежде всего, Ричардъ Васильевичъ, тутъ кинематографическое общество «Атлантида».