Глубокимъ и тихимъ, безконечно печальнымъ голосомъ Ранцевъ сталъ говорить, медленно цедя слово за словомъ.

— У насъ былъ Великiй Князь Николай Николаевичъ… Рыцарь безъ страха и упрека… Враги признавали чистоту его побужденiй. Офицеры его обожали, какъ великаго полководца и. настоящаго патрiота. Когда на Зарубежномъ Съезде былъ поднятъ вопросъ о безъотговорочномъ ему подчиненiи — шестью голосами воздержавшихся — это предложенiе было отклонено. Ему… — не поверили… Что же, господа, тогда и думать нечего о какой бы то ни было работе для спасенiя Россiи?…

Ранцевъ замолчалъ. Никто ничего ему не возразилъ. Все трое сидели подавленные и грустные.

— Вотъ и выходитъ, — все въ томъ же раздумьи, еще тише продолжалъ Ранцевъ, — безъ Государя мы ничего не можемъ. Безъ Государя мы просто беженская пыль… А и тому мы изменили.

Въ его голосе послышалось рыданiе, но онъ сейчасъ же справился съ собою.

— Слушайте, господа, — твердо и громко сказалъ онъ. — Я приму къ сведенiю все, что вы мне говорили. Призовите вашихъ людей къ спокойствiю. Я дамъ имъ возможность завтра же убедиться въ ошибочности ихъ подозренiй.

— Вся беда то въ томъ, — сказалъ Нордековъ, — что мы все это время, долгiе годы нашей эмигрантской жизни жили мечтами о прошломъ… Поминками стараго быта… Или думали о будущемъ, рисуя его совсемъ другими чертами. А вотъ прикоснулись къ настоящему, первый разъ стали что то делать похожее на дело… оглянулись… и испугались.

— О прошломъ думаютъ — дураки, о будущемъ гадаютъ сумасшедшiе. Храбрые идутъ, не оглядываясь, — твердо сказалъ Ранцевъ. — Ступайте съ Богомъ.

Какъ только Чекомасовъ и Нордековъ вышли изъ каюты, Ранцевъ вызвалъ къ себе Ферфаксова. Онъ приказалъ ему вернуться на виллу «Les Rossignoles», дождаться тамъ капитана Немо, разсказать ему, что было и доложить ему, что при такихъ обстоятельствахъ, онъ, Ранцевъ, не считаетъ возможнымъ оставить пароходъ безъ себя.

XXVI

Капитанъ Немо съ Ферфаксовымъ на своей машине прiехалъ въ два часа ночи. Онъ проехалъ прежде всего въ лоцiю, переговорилъ съ дежурнымъ чиновникомъ, показалъ готовые, выправленные на таможне выпускные документы, вызвалъ лоцмана, и въ четвертомъ часу утра, когда все громадное устье Луары было затянуто густымъ туманомъ, на шлюпке подошелъ къ «Немезиде».

Дежурный офицеръ шведъ его встретилъ.

— Попросите ко мне капитана Ольсоне, — быстро на ходу сказалъ ему Немо. — Ферфаксовъ, пройдите къ Петру Сергеевичу, скажите, что я ожидаю его.

Немо спустился въ батарейную палубу, прошелъ къ своей просторной каюте, своимъ ключомъ открылъ ее и пустилъ светъ. У двери каюты стоялъ часовой, рослый немецъ, Нордековской второй полуроты.

— Капитана Ольсоне и господина Ранцева сейчасъ же пропустить ко мне. Больше никого не пускать, — по-немецки сказалъ Немо часовому.

— Zu Befehl, Herr Kapitan, — последовалъ быстрый ответъ.

Въ каюте пахло масляной краской, машиннымъ масломъ и моремъ. Иллюминаторъ былъ открытъ. Легкiй предъутреннiй ветерокъ трепалъ голубую занавеску.

При яркомъ свете электрическаго фонаря, вделаннаго въ потолокъ, стены, покрашенныя въ белую краску и ярко начищенныя медныя части блистали свежестью и новизной.

Въ двери каюты постучали.

— Кто тамъ?…

— Ранцевъ.

— Войди, Петръ Сергеевичъ, я жду.

Ранцевъ не ложился. Въ сильномъ волненiи онъ дожидался Немо. Онъ зналъ, что въ каютъ компанiи да полуночи шло собранiе. И было много нездоровой критики и праздныхъ вопросовъ.