— Прежде всего, Ричардъ Васильевичъ, тутъ кинематографическое общество «Атлантида».. И ничего другого они не знаютъ…

— Ну что же… Если это коммерческое предпрiятiе, съ которымъ они связали себя контрактами, значитъ можно и бунтовать?

— Они еще не бунтовали, — твердо сказалъ Ранцевъ.

— Это «еще» великолепно, — съ горечью воскликнулъ Немо. — Надо, значитъ, чтобы они меня, тебя убили и только тогда признать наличiе бунта. Я предпочитаю нападать, а не обороняться… Надо гасить волненiя и грядущiя революцiи и бунты въ самомъ ихъ зародыше.

— Имъ столько разъ изменяли… Ихъ столько разъ обманывали…

— Оставь, — съ брезгливой гримасой махнулъ рукой Немо. — He отъ тебя мне это слышать. Кто имъ изменялъ?… Это они изменяли… Это они слушали профессорскую клевету съ думской трибуны, и считали себя въ праве изменить присяге… Что, — повысилъ голосъ Немо, заметивъ, что Ранцевъ хочетъ возразить ему. — Государь имъ изменилъ?… Государь обманулъ ихъ?… Государь былъ веренъ до самой смерти и Россiи и своему долгу и даже покинувшимъ его и предоставившимъ его своей судьбе союзникамъ.

— Государь отрекся отъ Престола и приказалъ всемъ намъ служить Временному Правительству. Въ этомъ ихъ оправданiе.

— Однако, слышалъ я, ты этому правительству отказался присягать.

— Я что же?… Я не въ счетъ… Я — Донъ Кихотъ.

— Ну, ладно… А Деникинъ, Колчакъ изменили?… Какъ стало тяжело — ихъ покинули…

— He офицеры.

— Нетъ… И офицеры… Вся исторiя этого нашего сверхъ подлаго времени такъ напоминаетъ мне Смутное Время 1605–1613 годовъ. Такое же шатанiе отъ королевича Владислава къ Лжедимитрiю, отъ Лжедимитрiя къ Тушинскому вору, отъ него къ Пожарскому, Ляпунову… Такъ и тутъ отъ гетмана Скоропадскаго къ Махно, отъ Махно къ большевикамъ, отъ Деникина къ кубанской раде… И сами не знаютъ, чего хотятъ.

— Не офицеры, — еще разъ строго повторилъ Ранцевъ.

— А тутъ не офицеры, — жестко съ упрекомъ сказалъ Немо. — Вотъ, думалъ я, прошло столько летъ нашего несчастья и, кажется, такъ ясно стало видно, что нельзя же ничего такъ таки и не делать и, сложа руки, смотреть, какъ гибнетъ Россiя… Вотъ, придумалъ я, всемъ пожертвовалъ, набралъ лучшихъ людей… Мы еще ничего не сделали, ничего не начали, а уже броженiе и эти такъ знакомые «разговорчики»… Что же мы за люди? Куда мы годимся? Какъ осудить насъ исторiя!

— Это потому, — твердо, прямо въ глаза глядя Немо, сказалъ Ранцевъ, — что они совсемъ не знаютъ, куда и зачемъ ихъ везутъ? Они ведь даже и тебя не знаютъ, что ты за человекъ?

— Они знаютъ тебя.

— Ну… Кто я!..

— Ты — Ранцевъ… Ты Русскiй офицеръ и твоего слова имъ должно быть вполне достаточно… Что же они?… Ужели — трусы?…

— Нетъ, они не трусы, — съ силою сказалъ Ранцевъ. — Идти и умирать въ бою — это храбрость, и она у нихъ, у всехъ, есть. Но быть, какъ думаютъ они, обманомъ отвезенными въ чрезвычайку и тамъ перебитыми, какъ скотина — это не храбрость, а глупость. Это безславная и гадкая смерть. Вся обстановка нашего похода такова, что похоже на то, что ихъ куда то нарочно везутъ не на войну, а для того, чтобы предать. И я ихъ психологiю понимаю.

— И прощаешь.