Здесь гимнъ звучалъ робкою, смиренною, неуверенною мольбою. И звуки оркестра не могли укрепить его. Шло очень много детей. Правъ былъ Бурдель. Матери не пожалели ни денегъ, ни труда — оне принарядили ихъ. И думалъ Ранцевъ: — «какая вырастетъ новая Францiя?… Оставятъ ли на всю жизнь въ этихъ маленькихъ душахъ волнующее воспоминанiе развевающiяся хоругви, золотое сiянiе звезды, мерное пенiе, преклоненiе коленъ, сладкая вера, что Богъ сошелъ на землю и шествуетъ среди людей — или ихъ покоритъ и оторветъ отъ веры зычный голосъ автомобильнаго клаксона?… Останется у нихъ воспоминанiе о медленномъ шествiи по городку съ самимъ Богомъ — какъ тихая пристань, куда можно будетъ уходить усталой душе отъ светскихъ бурь — или безверная школа навсегда сотретъ тихую радость испытаннаго когда то сладкаго волненiя»?…

За каменной оградой набережной, по песчаному пляжу ходили зеленые белопенные валы. Надъ безкокечными просторами моря сiяло бледно голубое небо. Белыми дымками развевались кисейныя вуали девушекъ, и трепетали безчисленные флажки въ рукахъ детей. Надъ пестрою толпою медленно плылъ лиловый въ золоте балдахинъ. Богъ шествовалъ вдоль моря. И обрывками — то девичьими голосами, то звуками оркестра, то несмелымъ хоромъ мужчинъ, поющихъ въ унисонъ, подъ мерный грохотъ барабана: — «тамъ… тамъ… тамъ…» доносилось:

— Reste avec nous et bênis nous, Seigneur!

XXV

Ранцевъ и Ферфаксовъ вернулись съ крестнаго хода умиленные и растроганные. Все перечувствованное ими казалось имъ хорошимъ предзнаменованiемъ для завтрашняго дня.

— Вотъ, какъ никакъ мы и помолились передъ путешествiемъ, — сказалъ Ферфаксовъ. — И стало какъ то спокойнее и увереннее на душе.

Госпожа Бурдель встретила ихъ встревоженная, какъ бываютъ всегда встревожены тихiе, простые люди, живущiе покойною, безмятежною, размеренною жизнью, когда приходятъ телеграммы.

— Господинъ Ранцевъ, вамъ телеграмма.

Ранцевъ взялъ маленькiй голубой, плотно заклеенный листочекъ, торопливо распечаталъ его и взглянулъ.

— «Прiезжайте немедленно. Ваше присутствiе необходимо. Нордековъ».

Ранцевъ сейчасъ же разсчитался съ хозяевами, поблагодарилъ ихъ за гостепрiимство, нанялъ автомобиль и помчался съ Ферфаксовымъ въ Сенъ Назэръ, где на пароходе «Немезида» собрались статисты кинематографическаго общества «Атлантида».

Пароходъ стоялъ на реке Луаре. На немъ вчера были закончены ремонтныя работы и погрузка имущества и пассажировъ. Все было готово къ отплытiю. Ждали прiезда капитана Немо. Ранцевъ долженъ былъ на скромной и неприметной вилле дождаться его и съ нимъ прiехать на «Немезиду».

Едва Ранцевъ прошелъ въ свою каюту, къ нему постучали.

Генералъ Чекомасовъ и Нордековъ желали видеть его по весьма важному делу. Они прошли въ каюту съ серьезными, замкнутыми лицами и плотно притворили за собою двери.

— Петръ Сергеевичъ, — торжественно началъ Нордековъ, — мы къ вамъ по весьма и весьма тревожному вопросу.

Онъ посмотрелъ на Чекомасова. Тотъ молчалъ.

— Садитесь… Я васъ слушаю, — сказалъ Ранцевъ и указалъ гостямъ на койку, а самъ селъ на стулъ у иллюминатора каюты.

— Дело вотъ въ чемъ, — началъ, волнуясь, Нордековъ. — Пока мы занимались въ Париже… Ну тамъ… Кинематографическое общество «Атлантида» что ли… и прочее… все шло хорошо… Здесь моимъ людямъ впервые пришлось встретиться, столкнуться, такъ сказать, познакомиться со всемъ составомъ труппы.