За нимъ развязно, пряча папиросы въ рукава помятыхъ синихъ пиджаковъ, вышли городскiе музыканты. Дальше шла толпа. Мужчины отдельно впереди, за ними женщины.

Мосье Бурдель подошелъ къ Ранцеву. Красное лицо его сiяло. На серыхъ, старыхъ, выцветшихъ глазахъ играла слеза.

— Г-ммъ, — сказалъ онъ, хватая Ранцева за рукавъ.

— Вы думаете, бошей победили тамъ?… въ Париже?… Ecole laïque?… Идiоты!.. Если бы не мы?… He наше духовенство?.. ну и, конечно, ваша Русская благородная помощь — боши были бы въ Париже!.. Это мы, верующiе католики… Мы такiе вотъ, какъ Кастельно и Фошъ, — это наши верующiе, не смотря ни на что офицеры и солдаты отстояли Францiю. Вы посмотрите — все ленточки почетнаго легiона и военной медали на молящихся… А те думаютъ… Безъ веры?… Безъ Бога?… Когда не будетъ веры, не будетъ Бога — не станетъ и Францiи… Et voila tous…

XXIV

Размеренно и негромко впереди ударилъ барабанъ. Процессiя тронулась вверхъ по улице.

«Тамъ… тамъ… тамъ»… — раздавалось впереди. Нежные девичьи голоса запели въ голове колонны.

Ветеръ рвалъ голоса. Въ глубине колонны девушкамъ вторили мужчины. Они шли по три въ черномъ, кто въ сюртуке, кто въ блузе, кто въ пиджаке. Ихъ лица были серьезны. Они несли въ рукахъ маленькiя тетрадки и, следя по нимъ, подхватывали слова плавно колы-хавшагося въ воздухе гимиа.

Мотивъ гимна принялъ джазъ-бандный городской оркестръ. Корнетистъ надулъ щеки и заигралъ. Трубы подхватили. Грустно запелъ саксофонъ. Голоса неслись къ небу и точно раздвигали на немъ тучи. Клочокъ синяго неба сталъ величиною съ простыню. Светъ золотыми лучами брызнулъ и заигралъ блестками на ризахъ, на вышивкахъ балдахина, на звезде съ причастiемъ, на трубахъ и барабанахъ. Ветеръ колыхалъ хоругвь. Лурдская Божiя Матерь плыла надъ толпой. Бумажные флажки трепетали въ детскихъ рукахъ. Матери врывались въ ряды детей и поправляли потревоженное ветромъ платье.

Enfants de choeur въ длинныхъ красныхъ и голубыхъ юбкахъ съ глубокими складками, въ пелеринахъ, накрытыхъ кружевами, шли впереди балдахина. Подъ балдахиномъ кюре съ французскимъ длиннымъ и прямымъ носомъ и съ узкой седеющей бородой, светски воспитанный, по духовному благостный, шелъ чинно и важно съ сознанiемъ святости совершаемаго имъ. За нимъ подъ пестрымъ расшитымъ золотомъ зонтикомъ, медленно шаркая по цветамъ, устилавшимъ шоссе, больными ногами, шелъ старикъ священникъ въ круглой шапочке. У него было резкое лицо и острые серые глаза. Онъ несъ въ руке звезду съ вложенной въ нее облаткой причастiя.

Народъ выходилъ изъ домовъ и лавокъ. Онъ становился вдоль дороги, и, когда приближалось къ нему причастiе, преклонялъ колени.

И только сзади равнодушные, нетерпеливые, безверные, холодные автомобили дерзко крякали рожками, пытаясь обогнать процессiю. Навстречу имъ ветеръ несъ обрывки священнаго гимна, голоса верующихъ детей, женщинъ и стариковъ и звуки меднаго хора.

Ветеръ плескалъ хоругвями. Длинныя вуали девочекъ развевались надъ толпою узкими белыми дымами.

Процессiя обогнула кварталъ и направилась къ морю. Она не пошла къ Казино и большимъ отелямъ. Тамъ было холодно и точно враждебно къ этой тонкой и чистой вере. Она не пошла и къ Мэрiи, где не были повешены праздничные флаги, где все показывало равнодушiе государства къ церкви. Она обошла кварталы маленькихъ виллъ, домики рыбаковъ и мелкихъ торговцевъ. Она точно боялась стеснить и помешать автомобилямъ и жалась въ сторону отъ служителей Золотого Тельца.

Ранцевъ и Ферфаксовъ въ православной Россiи видали крестные ходы.