— Позвольте я вамъ помогу.

Любовь Димитрiевна улыбнулась снисходительно ласковой улыбкой.

— Ну, куда вамъ … Въ вашемъ-то костюме. Ботинки въ разъ загубите. Вы знаете, что … Пока что, снимайте-ка костюмъ, да разгладьте его, я вамъ утюжокъ на фуръ поставлю. Ну, — уже въ дверяхъ сказала она, — пока!..

Въ пятомъ часу, въ полутемной комнате — очень хмурый и тоскливый былъ день, — пили чай. Галины все не было.

— Ты не поедешь ей навстречу? — спросила Любовь Димитрiевна.

— He къ чему. Она наверно пойдетъ напрямикъ лесомъ и мы только разминемся. Притомъ же неизвестно, что тамъ эти господа нашли. Моя поездка наведетъ ихъ на новыя подозренiя. Она наверно ожидаетъ ихъ отъезда, чтобы допросить отца Ѳеодосiя и разсказать намъ все обстоятельно. Ты же ее знаешь.

Время шло. Колоколъ на деревенской колокольне отбивалъ часы и получасы. Въ деревне была тишина. Съ железнымъ скрежетомъ, показавшимся князю ужаснымъ, две пары белыхъ громадныхъ воловъ протащили вальки по дороге. Где-то далеко прогуделъ поездъ. Туманъ становился гуще. Надвигался тихiй, сырой и теплый вечеръ. Набухшiя дождемъ ветви липъ низко опустились къ дому. Петухи собрались подъ ними тесной стаей и стояли нахохлившись. Начиналъ опять моросить мелкiй дождь. Сердце князя разрывалось отъ тоски и безпокойства за Галину.

И какъ всегда, когда слишкомъ напряженно ожидаютъ, совсемъ не въ ту минуту, когда ждали, уже въ полутьме, вдругъ скрипнула и открылась калитка, и Галина съ веселымъ смехомъ пробежала черезъ дворъ.

Ея туфельки были облеплены грязью. Въ грязи были и стройныя, голыя ноги. Подолъ платья намокъ о траву, папоротникъ и кусты. Лукошко на руке было полно белыхъ грибовъ. Лицо сiяло радостью и счастьемъ исполненнаго долга. Голубые глаза сверкали и играли огненными искорками, смехъ открывалъ милыя ямки на розовыхъ щекахъ.

— Мама!.. Папочка!.. Князь!.. — пробегая по двору, крикнула она. — Все такъ отлично … Ну такъ отлично… Очень даже хорошо все вышло. Лучше, право и не надо …

— Ты башмаки-то переодень раньше … Простудишься, — сказала Любовь Димитрiевна.

— Ну, мамулечка, — удивительно мило протянула Галина. — Переоденусь после, раньше все разскажу.

— Да ведь ты ничего еще и не ела.

— Ничего и не ела, — точно сама на себя удивилась Галина.

— Ну такъ ешь раньше.

— Нетъ … После, папа … Это всегда успею. Раньше все по порядку.

Она не безъ гордости поставила корзинку съ грибами на столъ, сама села подле печки, где кипелъ и свистелъ чайникъ, вдругъ вообразившiй себя заправскимъ самоваромъ, протянула ножки къ огню и начала.

— Ну-съ … Вышла я, и бегомъ, бегомъ, въ лесъ и къ отцу Ѳеодосiю. Заперто … Ну, да знаю я его уловки. Стучу … Слышу, говоритъ: — «Господи, спаси Россiю» … Я ему сейчасъ: «Коммунизмъ умретъ — Россiя не умретъ» … Ну и открылась мне его келiйка. Мы скоренько за уборку. Моторъ … Еле стащили … Ну и тяжелый!.. Въ лабораторiю, где немецкая обезьяна была. Работали, хоть въ кинематографъ насъ снимай … Полъ заложили. Ковриками покрыли, травки набросали. Мачта была уже снята … Мы ее на целую версту отнесли въ лесъ и спрятали въ папоротникахъ. Ни за что не найти! И только кончили, глядимъ — едутъ. И тотъ типъ съ ними … На велосипеде … Я въ лесъ и по грибы. Да какъ долго же они были! Я целое лукошко набрать успела. Наконецъ, слава Богу, уехали. Я сейчасъ, мамочка, къ отцу Ѳеодосiю. Разспросить же его надо.