|
Разспросить же его надо. И какъ же онъ хорошо все устроилъ … Такой хитрый. Дверь, значитъ, оставилъ открытой: входи, молъ, ничего запретнаго нетъ. Ну, те и входятъ … Видятъ иконы … Лампадки затеплены … Свечи зажжены у налоя, книга раскрытая, лежитъ. Отецъ Ѳеодосiй ихъ монастырскимъ поклономъ встречаетъ, какъ самыхъ дорогихъ гостей. Жандармы шапки сняли, тотъ типъ такъ въ шапке и расхаживаетъ. Отецъ Ѳеодосiй, — онъ, мамочка, такъ все это забавно разсказывалъ, — на своемъ французскомъ языке и говоритъ ему: — «снимите вашу каскеточку, тутъ домъ молитвы» … Снялъ … Ну что же, папа, разсказывать, ты самъ знаешь, если не знать всего устройства, можно годъ искать, ни до чего не доискаться. Однако, полезли наверхъ, ходили, нюхали, смотрели сверху на лесъ. По деревьямъ глазами шарили … Тотъ типъ все свою карту сверялъ, потомъ поехали къ лесникамъ. А я скорее домой, къ вамъ, съ докладомъ. Ведь далеко, мамулечка, да и дорога какая!.. Ужасъ …
Князь Ардаганскiй съ такимъ откровеннымъ восхищенiемъ и обожанiемъ смотрелъ на Галину, что та смутилась. Князя оставили ужинать. Да и поезда раньше не было. Уже ночью, всею семьею вышли его проводить. Все время разговоръ былъ о Галине, объ удачно отбытомъ обыске и все жители фермы казались героями, хотя, вотъ онъ — подлинный герой — шелъ вместе съ ними! Но Ардаганскiй ни слова не говорилъ о томъ, чта всего два дня тому назадъ онъ на громадной вышине мчался на аэроплане надъ Атлантическимъ океаномъ, что страшный, совсемъ на земной, не похожiй холодъ забирался въ ихъ особо приспособленную каюту, что днемъ лучи солнца слепили глаза, а ночью по-иному, чемъ привыкъ видеть ихъ князь, светили звезды и безшумно несся аэропланъ надъ землею, чтобы спуститься въ дикомъ, не посещаемомъ людьми месте. По своей скромности князь объ этомъ не разсказывалъ, да ему и запрещено было говорить, какъ онъ попалъ во Францiю. Дождь пересталъ. Прояснило, луна молодякъ проткнулась сквозь тучи. Разстались за деревней и князь, подобравъ на этотъ разъ концы своихъ штановъ, бодро зашагалъ на маленькую глухую станцiю. И когда вдругъ изъ ночной тьмы показался пустой поездъ съ ярко освещенными вагонами, и князь селъ въ него и помчался черезъ ночь, онъ все думалъ о томъ, что онъ сейчасъ виделъ и слышалъ. «Да, она героиня» — думалъ онъ. — «Настоящая героиня … Тургеневская девушка … Какъ она все сделала-то. И леса не боялась …» Надъ Парижемъ желтое светилось зарево. Тамъ, где была колонiальная выставка, ярко отражались въ небе огни, и лучи прожекторовъ светили въ пространство. Князь сиделъ, какъ очарованный, смотрелъ въ окно и все думалъ: «она героиня … героиня моего романа».
XXII
Какъ и всегда, въ десятомъ часу утра почтальонъ на велосипеде бодро подкатилъ къ калитке Пиксановской фермы и передалъ выбежавшей на его звонокъ Галине газету. Пиксановъ сиделъ дома. Дожди мешали работать въ огороде. Онъ развернулъ газету и сталъ ее читать. Всякая дребедень была теперь въ газетахъ. О главномъ, о Русскомъ, о томъ большомъ и больномъ, что заполняло думы всехъ читателей и волновало ихъ, или нельзя было писать, или не хотели писать и наполняли газетные листы разсказами о Джеке Кугане, о женахъ — сколько ихъ! — Шарло Чаплина, о его котелке и башмакахъ … Писали о сумасбродствахъ богатыхъ людей, о миллiонахъ, завещанныхъ любимой кошке или попугаю. И заголовки газетъ были такiе, что можно было подумать, что выходили газеты въ сумасшедшемъ доме. «Женщина, оказавшаяся мужчиной» … «Полковникъ, оказавшiйся женщиной» … «Подо льдомъ къ северному полюсу» … Разсеянно скользя по этимъ пустымъ известiямъ, Пиксановъ увидалъ заголовокъ жирнымъ шрифтомъ: «Таинственный аэропланъ». |
