— Большевики въ роли возбудителей христiанства … Оригинальная мысль, Борисъ Николаевичъ.

Леночка дальше не слушала. Она отдавала блюдо за блюдомъ, почти не притрогиваясь къ нимъ.

— Барышня нездоровы, или ей что не нравится, — спросилъ, ее подававшiй ей молодой человекъ.

— Нетъ, такъ … Дайте счетъ.

Она заплатила и пошла къ выходу. Когда проходила между столами съ тесно сидящими гостями ей показалось, что кто то, кажется, та блондинка, что разсказывала про Муру, сказала негромко: «совдепка» …

Леночке это было все равно. Она вдругъ поняла, что ничего нетъ. Все призраки … И блондинка — призракъ … Разве есть такое имя Мура?.. Спалила на Рождестве скатерть и этимъ огорчалась … Слизь!.. Слизь! Просто дура!.. Леночка подымалась къ площади Этуали, и встречные люди казались ей кинематографическими тенями. Собственно жизни нетъ. Все это только такъ кажется. И происшествiе, бывшее вчера и оскорбительность выталкиванiя въ дверь — это все относительно, какъ посмотреть? Было больно, когда она упала на ступени лестницы, но боль бываетъ и сильнее. Ее могли и пытать? Могли убить!.. Убить… Что такое убить? Сделать ее слизью, какою она была некогда … Воинствующее безбожiе, какъ все это глупо! Ничего нетъ!.. Ниче-го нетъ!

Леночка спускалась къ Сене. Золотистый туманъ легкой дымкой стлался надъ городомъ. День былъ прекрасенъ. Впереди, какъ какое-то страшное безобразное чудовище, широко разставившее ноги, высилась къ голубому небу Эйфелева башня. Леночка вошла подъ нее.

На башню пускали. Заплатить несколько франковъ и можно подняться почти на самый верхъ. На самую верхнюю площадку нельзя, тамъ радiо-телеграфъ.

Все въ томъ же задумчивомъ, точно полубредовомъ состоянiи Леночка заплатила деньги и встала въ кабину подъемной машины. Земля стала уходить изъ-подъ ея ногъ. Парижъ открывался все шире и шире. На верху было всего двое посетителей. Какая-то молодая дама и съ ней молодой человекъ. Поднявшiеся съ Леночкой пассажиры разбрелись по площадке. Леночка смотрела на нежныя дали, тонущiя въ розовой дымке. «Это такъ кажется … Тамъ старая Лютецiя. O ней такъ пламенно и страстно разсказывалъ вчера профессоръ. Тамъ ходили римляне … У Клюни были ихъ бани. Где они? Слизь? Изъ слизи вышли и въ слизь и обратились. И сколько ихъ!.. Этихъ Людовиковъ, что жили здесь и по своему любили Парижъ. И тамъ, где теперь широкое авеню Елисейскихъ полей съ непрерывнымъ рядомъ автомобильныхъ магазиновъ и такое людное, что трудно перейти черезъ него, когда-то собаками травили оленей. Все прошло. И Наполеоны и революцiя. Все случайные гости на одинъ мигъ. И она на одинъ мигъ. И, если ускорить этотъ мигъ — не будетъ и этого липкаго страха передъ большевиками и думъ, какъ устроить свою жизнь. Недавно она смотрела въ лицо Жана и думала, если годъ обратить въ секунду… И на ея глазахъ лицо Жана старело, потомъ умерло, разложилось и обратилось въ слизь. Ну … ускорить».

Леночка нагибалась все более и более внизъ. Точно хотела она разсмотреть, кто тамъ ходитъ подъ самыми ногами башни. Кровь приливала къ голове и пространство тянуло ее въ бездну.

Она нагнулась еще больше. Мокрое железо перилъ холодило животъ сквозь тонкую матерiю платья.

Это случилось какъ-то вдругъ и совсемъ непонятно.