Она прислушалась. Ей показалось, что въ соседней комнате ходитъ Леночка и напеваетъ вполголоса:

— Ни чести, ни славы, — прошептала Ольга Сергеевна, — такъ что ужъ … где ужъ … Молчать надо и терпеть … Такъ Богу угодно …..

Нежданная и незванная явилась Леночка изъ той неведомой и страшной страны, которая была Россiей и такъ же неожиданно и таинственно исчезла … Какъ исчезаетъ пять тысячъ человекъ въ Париже, какъ столько и столько исчезло за это время ея близкихъ и знакомыхъ … Такой значитъ векъ … Время такое … На все воля Божiя.

XXVI

Газеты, поместившiя заметку о свадьбе мистера Холливель и миссъ Гербертъ въ православиой церкви, написали верно. Но это не было англiйскимъ снобизмомъ, какъ о томъ подумали Пиксановъ и многiе другiе. Это вытекало изъ самаго происхожденiя миссъ Гербертъ, о чемъ никто не зналъ.

Когда капитанъ Холливель въ самой изысканной и красивой форме сделалъ Ане Гербертъ предложенiе и просилъ ея руки и сердца, Ана подняла на него свои прекрасные сине-голубые глаза — въ нихъ точно играла морская волна — и сказала въ тихомъ раздумьи:

— Прежде чемъ дать вамъ мой ответъ, Джемсъ, я должна вамъ сказать, кто я.

Она сделала паузу. Она, казалось, ждала вопросовъ… Ихъ не последовало.

— Я не англичанка, какъ вы думаете. Я Русская. Она внимательно посмотрела въ глаза мистера Холливеля. Въ нихъ не было ничего. Лицо молодого капитана было какъ всегда холодно. Онъ ждалъ, что скажетъ его нареченная.

— Я не миссъ Гербертъ. Я только удочерена Гербертами и потому ношу ихъ фамилiю. Я дочь Русскаго офицера — Ранцева. Душа у меня Русская, хотя, конечно, по воспитанiю я более англичанка, чемъ Русская.

Она замолчала.

— Я объ этомъ имелъ случай догадываться. Это ничего не меняетъ, и я повторяю вамъ то, что сказалъ только что: — я прошу васъ быть моей женой.

Ана густо покраснела и тихо сказала.

— Поговорите объ этомъ съ моею матерью. Что касается до меня — я согласна. Но я прошу, чтобы венчанiе было, какъ въ англиканской, такъ и въ православной церквахъ. Я очень предана, люблю и уважаю веру моихъ родителей.

Мистеръ Холливель молча нагнулъ голову, выражая этимъ полное согласiе съ желанiемъ невесты.

Бракъ былъ, какъ все браки этого века, этого после военнаго времени, когда у людей изменились понятiя и произошла «переоценка ценностей». Наружно — бракъ хоть куда. Въ англiйскiй романъ или въ кинематографъ — лучше не надо. Моднее, лучше, красивее ничего не придумаешь.

Женихъ высокаго роста, чисто бритый, черноволосый, съ прической, точно лакомъ покрытой, на проборъ, съ сухимъ, замкнутымъ, волевымъ лицомъ, съ тонкими губами и холодными, узко поставленными стальными глазами. Ему было за тридцать. Онъ повидалъ войну, и орденская ленточка украшала петлицу его костюма. Всегда безукоризненно и со знанiемъ мужской моды и того, где что надеть, одетый, съ умело подобранными въ тонъ и цветъ галстухомъ и платочкомъ, онъ былъ всегда и везде приметенъ. Никто не умелъ такъ красиво носить фракъ, такъ одеться на морскомъ пляже въ пижаму, такъ быть хорошъ въ теннисныхъ трусикахъ и фуфайке, какъ Джемсъ Холливель. Самый изящный мужчина англiйской колонiи въ Париже! He было, казалось, спорта, котораго онъ не зналъ бы. Онъ пленилъ Ану своей прекрасной верховой ездой и знанiемъ лошади. На площадке «Багатель» въ Булонскомъ лесу онъ былъ непобедимъ въ полло. Онъ прекрасно игралъ въ теннисъ и былъ постояннымъ партнеромъ миссъ Аны. Онъ отлично игралъ въ гольфъ и былъ благородно красивъ въ игре въ бриджъ. Онъ умелъ править автомобилемъ и, кажется, леталъ на аэроплане.