|
Она понимала ея своеобразную мелодiю и старалась своимъ Европейскимъ ухомъ запомнить ее. У нея въ рукахъ была афиша, где по-французски было разсказано то, что будутъ играть на сцене. Шла «Фаворитка короля». У самой занавеси, посредине эстрады, въ высокихъ креслахъ съ налокотниками и спинками, сели две расшитыя въ золото и шелка женщины, одна постарше съ желтымъ лицомъ, другая молодая, нарумяненая и набеленая, какъ кукла. Ана всматривалась въ нихъ. Оне изображали королевъ. Все время действiя оне просидели неподвижно, молодая пропела небольшую арiю, а между темъ, Ана видела, что оне играли и что игра ихъ была тонка и серьезна. Она заключалась лишь въ перемене выраженiя глазъ, въ легкомъ кивке головою, то отрицательномъ, то положительномъ. У ихъ ногъ разыгрывалась драма. Король Нонъ-Тонъ былъ уличенъ въ связи съ дочерью своего перваго министра, и эти женщины, королевы, требовали, чтобы онъ приговорилъ свою возлюбленную къ смерти. Актриса, игравшая фаворитку короля, изнывала отъ страсти, отъ любви къ королю, отъ сознанiя своей вины и отъ пониманiя, что смерть для нея неизбежна. И Нонъ-Тонъ и его фаворитка пели по очереди, иногда въ сильныхъ местахъ, вдругъ изъ за оркестра, поднимутъ головы сидящiя тамъ женщины и пропоютъ одну две фразы, какъ бы утверждая то, что происходитъ между королемъ и его возлюбленной.
Жалобная песня раскручивалась, какъ шелковый клубокъ, вилась, свивалась, терзала сердце и томила. — Кошачiй концертъ какой то, — пробормоталъ Джемсъ. Ана оглянула публику. Черезъ два места отъ нея старикъ сладко спалъ въ удобномъ кресле. Публика смотрела снисходительно — равнодушно, какъ смотрятъ детскiй театръ марiонетокъ въ сквере у Елисейскихъ полей. Для нея это была экзотическая Азiатчина, на которую можно было смотреть, какъ на что то детское, наивное, но чемъ нельзя было серьезно увлекаться. Ана увлекалась пьесой. Она ей что то напоминала. Ана знала, что когда то, въ дни ея детства, у нея была няня китаянка, что она даже была въ китайскомъ театре, но не могли же далекiя, далекiя детскiя воспоминанiя отразиться въ ея душе и запомниться? Но это было такъ. Китайскiй театръ ее увлекалъ, и она переживала и понимала игру артистовъ. Маленькiя балерины изъ Камбоджи начали танцы. Ана смотрела на ихъ кошачьи движенiя, на ходьбу босыми ногами на всю ступню, на ихъ бело оливковыя толстыя икры и на умильную грацiю движенiя и изломъ рукъ въ прямой ладони. Оне ей нравились. Жалобная песня раскручивалась, какъ шелковый клубокъ. Вдругъ мистеръ Холливель легкимъ движенiемъ руки коснулся ея перчатки. Ана повернулась къ нему. — He правда ли, милая моя Ана, въ этихъ танцахъ, въ этомъ пенiи, даже въ костюмахъ есть что то, что напоминаетъ мне техъ казаковъ, бедныхъ Русскихъ, кого мы слушали недавно въ ресторане. Ана вздрогнула. Она вспомнила пестрые шаравары изъ подъ черныхъ и цветныхъ черкесокъ, танцы съ мягкими движенiями, удары въ ладони, ритмичное пенiе и вскрикиванiя, выкручиванiе ладони въ кисти при танце, - действительно что то общее было. Но это что то было такое неуловимое, что можно было его отыскать и въ любомъ танце. Она этого не заметила. Онъ подметилъ. To, что онъ сказалъ, ей сделало больно. Они сейчасъ встали и пошли къ выходу. Индо китайская музыка разстраивала нервы мистеру Холливелю. Ана шла впереди, пробираясь черезъ толпу, наполнявшую выставку. Она низко опустила голову. Кровь бурно колотила ей въ виски. Ей хотелось скорее остаться одиой, наедине съ самою собой. Всю дорогу они молчали. Дома Джемса ждали дела, и онъ заперся въ кабинете. Ана переоделась въ домашнее удобное платье и села въ будуаре съ книгой въ рукахъ. Она не читала. Она вновь и вновь переживала то, что было на выставке. Этотъ примитивный китайскiй театръ, пенiе и музыка, — они журчали и переливались въ ея ушахъ и сейчасъ — и сравненiе мужа съ Русской музыкой и танцами неожиданно глубоко ее задевшее, почти оскорбившее были въ ея мысляхъ. |
