Утромъ они ездили верхомъ. Потомъ мужъ переодевался и уезжалъ иногда до самаго обеда. Она играла на рояле. Въ четыре часа въ громадной столовой накрывали чайный столъ, наставляли пирожныя, варенья и конфеты. Кто нибудь приходилъ. Подруги по консерваторiи, игроки въ теннисъ. I1Iелъ пустой светскiй разговоръ. Говорили о политическихъ новостяхъ, о паденiи рабочаго министерства въ Англiи, о планахъ Макдональда, о его высокомъ патрiотизме. Ее это не интересовало. Тогда говорили о новыхъ фильмахъ, о постановкахъ въ театре, о колонiальной выставке. Это было ей более по душе. Она полюбила колонiальную выставку и почти каждый день, когда была хорошая погода, по вечерамъ ездила съ мужемъ на нее. Ей тамъ казалось, что все эти арабы, негры, аннамиты, китайцы знаютъ какую то другую жизнь и что эта ихъ жизнь полнее и счастливее жизни Парижанъ, толпящихся тамъ.

Однажды къ ней пришелъ въ ея чайные часы безупречно одетый русскiй князь. Онъ хорошо говорилъ по-англiйски. Онъ мило беседовалъ съ ея гостями и, пересидевъ ихъ всехъ, сказалъ ей, что известiе о гибели «Немезиды» — она и не слышала объ этомъ — неверно, что все, гость подчеркнулъ слово все, живы и здоровы и что все у нихъ идетъ хорошо. Тогда Ана поняла, о чемъ говоритъ этотъ милый застенчивый молодой человекъ. Она покраснела и горячо благодарила его за известiе. Въ этотъ день она поняла, что есть на свете люди, более ей дорогiе, чемъ ея безупречный мужъ.

Вечеромъ, возвращаясь съ выставки, они мчались на автомобиле по горящимъ безчисленными огнями вывесокъ и рекламъ улицамъ Парижа. По троттуарамъ сплошной черной рекой текли люди. Ана смотрела на нихъ. Ей было скучно. Она жалела эту толпу. Что у нея, какiе интересы? Она думала о техъ, кто теперь на таинственномъ острове ведетъ громадную патрiотическую работу для спасенiя Родины. Тамъ былъ ея отецъ, тамъ былъ этотъ старый человекъ, нравившiйся ей больше молодыхъ, кто разсказалъ ей ея прошлое и кто сказалъ ей, что будетъ день, когда она будетъ гордиться отцомъ, какъ ни одна дочь еще не гордилась.

«Да … Тамъ живые … Здесь вся эта суета … Здесь мертвые» …

Она косила глаза на мужа. Онъ во всемъ своемъ аристократическомъ великолепiи, всею своею банальною фигурою, точно соскочившею съ рекламы моднаго портного или съ афиши кинематографа, казался ей не настоящимъ, но тенью, сошедшею съ экрана. Тени города окружали ее.

Было страшно и до тошноты, до отвращенiя скучно.

XXVII

Ha колонiальной выставке, на открытой сцене, где публика сидела подъ жидкими акацiями, Лаосскiя танцовщицы, оперно драматическая труппа изъ Кохинхины и балетъ изъ Камбоджи давали короткiя, принаровленныя для нетерпеливой Европейской толпы, представленiя.

Холливели взяли первыя места. Развязный молодой человекъ, французъ, провелъ ихъ къ глубокимъ мягкимъ кожанымъ кресламъ и усадилъ въ несколькихъ шагахъ отъ сцены.

Открытая небольшая деревянная платформа, устланная коврами, сзади была драпирована шелковою занавесью, расшитою золотымъ узоромъ. Вправо отъ платформы, на низкихъ табуретахъ сели музыканты, для каждаго спектакля свои. Смугло желтые люди, серьезные, молчаливые, невозмутимые, молодые, густо и черноволосые и старые седые, человекъ двенадцать, въ пестрыхъ розовыхъ, голубыхъ и зеленыхъ шелковыхъ шароварахъ и черныхъ курткахъ, прикрытыхъ европейскимй пиджаками, — было свежо и они непривычные къ Парижскому климату ежились, — разбирали инструменты, большiе длинные барабаны, ряды связанныхъ вместе камышевыхъ флейточекъ и подобiе скрипокъ.

Они сейчасъ же и заиграли. Мерно билъ барабанъ, ему вторили флейты и однообразный мотивъ журчалъ усыпляюще, какъ горный ручей.

Ана внимательно слушала музыку. Она не казалась ей ни скверной, ни скучной.