«Разве я Русская? … Я не помню Россiи … Я никогда въ ней и не была … Родилась въ Китае, воспитывалась въ Англiи … И темъ не менее, какъ смелъ онъ мне это сказать!? … Онъ не подумалъ, что это можетъ быть мне непрiятно … Нетъ, онъ никогда ничего на ветеръ, зря не скажетъ. Онъ хотелъ задеть, или испытать меня … Онъ испыталъ … Какъ все это странно! … Можетъ быть, это влiянiе барышни, которая занимается со мною или результатъ техъ волнующихъ разговоровъ, что я вела съ инженеромъ Долле, но я Русская … Это голосъ крови … Голосъ моего отца Петра Сергеевича Ранцева и моей матери Валентины Петровны, но я Русская, Русская и этого не сотрете никакимъ воспитанiемъ» …

Ана подошла къ зеркалу, посмотрела на отраженiе прекрасной и тонкой, стройной своей фигуры и еще разъ уже громко сказала:

— Я — Русская …

Это сознанiе наполнило ея душу гордымъ восторгомъ.

XXVIII

Незаметно подошла Парижская зима. Въ холодномъ тумане рождался день безъ солнца и умиралъ за дождевою сеткой. Какъ зеркало блистали, отражая огни автомобильныхъ фонарей и рекламы вывесокъ, черные асфальты улицъ, и самыя улицы казались реками съ застывшими водами.

Въ этой умирающей, плачущей природе шла небывало напряженная людская жизнь. Происходили ужасныя событiя. «Огонь поядающiй» коснулся людей, невидимая рука чертила на стенахъ домовъ среди огненныхъ рекламъ страшныя, сакраментальныя слова, предвещавшiя гибель. Газеты были полны необычайныхъ заголовковъ. Были взрывы, катастрофы, люди гибли массами тамъ, где казалось бы они были въ полной безопасности. Шли совещанiя, министры опять раскатывали по всемъ странамъ, Лига Нацiй непрерывно заседала. Мужъ Аны въ связи со всемъ этимъ былъ очень занятъ, озабоченъ и встревоженъ.

Ана ничего не замечала. Она все еще была ребенкомъ и жила растительною жизнью. Утреннiя прогулки изъ за погоды были сокращены. Скакать было нельзя: — Джемсъ берегъ свой костюмъ и не хотелъ быть забрызганнымъ грязью. Ѣздили шагомъ и рысью. Дорожки Булонскаго леса были мокры. Дома въ комнатахъ было такъ темно, что съ утра зажигали электричество.

У Аны оставалось одно удовольствiе: — она каталась на автомобиле, которымъ сама правила.

Она проехала благополучно черезъ площадь Этуаль и выехала на avenue Victor Hugo. У въезда на него остановился трамвай. Никто не выходилъ и никто не входилъ. Ана продолжала ехать. У панели стояло два полицейскихъ съ велосипедами. Они были въ большихъ темно-синихъ англiйскаго фасона фуражкахъ въ темно-синихъ курткахъ и съ револьверами на широкихъ черныхъ поясахъ. Одинъ изъ нихъ сделалъ знакъ, чтобы Ана остановила машину. Ана повиновалась. Полицейскiй подошелъ къ ней.

У Аны быстро забилось сердце. Румянецъ покрылъ ея щеки.

— Почему мадамъ не остановила машину на остановке трамвая?

— Потому что никто не входилъ и не выходилъ, — ответила Ана. Она была уверена въ своей правоте.

— Все равно вы должны были остановить. Пожалуйте вашу карту. Где вы живете?

Ана достала изъ кожанаго кармана въ автомобиле документы и подала ихъ полицейскому. Онъ отметилъ что-то въ своей книжке.

— Можете ехать, мадамъ.

Ана пустила автомобиль. Шофферъ, сидевшiй рядомъ съ нею, сказалъ спокойно:

— Вамъ придется заплатить маленькiй штрафъ.

За дневнымъ чаемъ Ана разсказала о приключенiи — оно все еще волновало ее — своимъ подругамъ француженкамъ и англичанкамъ. Она не утаила отъ нихъ, что это ее разстроило. Надъ нею посмеялись.

— Конечно, ажанъ былъ правъ. Вы кругомъ не правы. Да, это такiе пустяки. Съ нами это бываетъ по сто разъ въ годъ …

Для нея это не были пустяки. Можетъ быть, потому, что она была Русская, и ей те певицы и танцовщицы, кого она видела въ Лаосскомъ театре на выставке ближе, чемъ все эти холодно, слишкомъ холодно вежливые полицейскiе агенты.