Въ зрительномъ зале стоялъ глухой гулъ. Весь залъ имелъ видъ «гала» представленiя. Несмотря на то, что по стенамъ висели плакаты: «rauchen ist polizeiscb verboten», впереди вздымались дымки и попыхивали вонючiя папироски. Советская фильма еще не началась, а уже разлагающе действовала на толпу. Смехъ, нечеловеческое фырканiе и точно ржанiе раздавались въ театре. Ждали совсемъ особеннаго наслажденiя зрелищемъ зверскихъ убiйствъ.

Фильма началась при полной тишине. Зрители увидали прекрасный броненосецъ, чистыхъ, щеголевато одетыхъ матросовъ въ ихъ характерныхъ Русскихъ безкозыркахъ съ ленточками, красивыхъ, ловкихъ офицеровъ и капитана съ благообразнымъ лицомъ въ черной седеющей бороде. Шли обычныя утреннiя работы на броненосце. Раздавались команды, звонили склянки, свистали боцманскiя дудки. Миръ и тишина были на корабле. Яркая панорама белой, лезущей на гору Одессы, залитой солнечными лучами, стояла за нимъ.

Все это казалось красивой сказкой невозвратнаго прошлаго, а вместе съ темъ каждый чувствовалъ, что это то и была подлинная правда старой «Царской» жизни Русскаго военнаго корабля. Среди зрителей даже удивлялись, что советы могли такъ поставить.

Потомъ … Что-то тревожное прошло по кораблю. Щелкая босыми пятками, пробежали матросы. Деловито прошелъ каптенармусъ, боцманъ побежалъ съ докладомъ, слышались, какъ всегда въ звуковой фильме, неестественные глухiе, точно и нечеловеческiе голоса, кто-то сочно выругался и въ переднихъ местахъ театра раздался довольный смехъ и гоготанiе. На кухню, въ кубрикъ, неторопливой походкой прошелъ судовой врачъ, загримированный подъ Чехова. За нимъ шелъ, пожимая плечами, старшiй офицеръ.

Въ привезенномъ для обеда матросамъ мясе копошились крупные черви.

Все наростая шелъ по броненосцу гулъ возбужденной толпы. Матросы выбегали на бакъ. Грозные выкрики раздавались оттуда. Фильма была поставлена на немецкомъ языке и значенiе угрозъ было понятно зрителямъ. Офицеры собрались на палубе. Команды неторопливо и съ ропотомъ строились. Боцмана и каптенармусы стали на правомъ фланге. Вышелъ командиръ и обходилъ команду. Шелъ опросъ. Все было такъ, какъ должно было итти на всякомъ благоустроенномъ корабле, ибо везде въ жаркую погоду могло произойти такое досадное происшествiе.

Матросы не удовлетворились заявленiемъ капитана. Надъ разорвавшимся строемъ поднялись черные кулаки и кто-то изъ команды сталъ говорить страстную возбуждающую речь. Офицеры взошли на мостикъ. Былъ вызванъ караулъ. Отдана команда стрелять по взбунтовавшимся матросамъ … И вдругъ изъ тысячи глотокъ грянулъ «интернацiоналъ» … Настала напряженнейшая минута представленiя. Зрители живо переживали ее. Въ переднихъ местахъ подпевали интернацiоналу. Съ минуты на минуту ожидали кровавой расправы матросовъ надъ офицерами. Караулъ опустилъ ружья. Въ матросской толпе появились вооруженые люди, и какой-то штатскiй на языке, отзывавшемъ жаргономъ, началъ говорить речь. Ея смыслъ былъ — убiйство и бунтъ …

И вотъ тутъ-то и произошло нечто странное. Сзади, тамъ, где тесною толпою стояли люди, кто-то весело, отъ души разсмеялся.

На него злобно шикнули. Раздались негодующiе, озлобленные выкрики. Но къ смеющемуся присоединился другой, третiй и черезъ какую-нибудь минуту, — пенiе на экране «интернацiонала» еще не успело смолкнуть, — весь залъ хохоталъ какимъ-то спазматическимъ, ненатуральнымъ страннымъ смехомъ.