Собранные на каторгу со всей Россiи они не сживались никогда, и сплетни, кляузы, интриги и доносы между ними процветали. «Чортъ трое лаптей сносилъ, прежде чемъ насъ собралъ въ одну кучу», — говорили они про себя сами, а потому сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первомъ плане въ этой кромешной жизни. Никакая баба не въ состоянiи была быть такой бабой, какъ некоторые изъ этихъ душегубцевъ» … «Въ остроге доносчикъ не подвергается ни малейшему униженiю, негодованiе къ нему даже немыслимо. Его не чуждаются, съ нимъ водятъ дружбу, такъ что, если бы вы стали въ остроге доказывать всю гадость доноса, то васъ бы совершенно не поняли» …

Таковъ былъ «Мертвый домъ», описанный Достоевскимъ.

«Человекъ есть существо, ко всему привыкающее» — но къ тому, что творилось на большевицкой каторге, никто и никогда не могъ привыкнуть. Это не былъ даже «Мертвый домъ», — и прежде всего потому, что по существу никакого тутъ дома и не было.

На берегу широкой, полноводной, холодной реки, быстрыми, зеленоватыми струями несущейся къ студеному морю, большую часть года замерзшей, на опушке громаднаго леса, наскоро, грубо и криво были накопаны ушедшiя въ землю землянки. Жалкiя трубы жалкихъ печей не могли прогреть ихъ холодную сырость, и въ нихъ было всегда холодно и мглисто. Зимою вода въ нихъ замерзала. Арестанты согревались животнымъ тепломъ. Въ этихъ землянкахъ было некоторое подобiе наръ, но этихъ наръ не хватало и на половину помещенныхъ въ нихъ людей, и арестанты валялись везде: на полу, въ проходахъ, подъ нарами. Если въ «Мертвомъ доме«, описанномъ Достоевскимъ, воздухъ былъ ужасенъ «какой-то мефическiй», особенно по утрамъ, то здесь по настоящему не было воздуха. Его не хватало на всехъ обитателей землянокъ. Страшный смрадъ и вонь стояли въ землянкахъ. Отъ нихъ на смерть задыхались люди … He было утра, когда изъ землянки не таскали бы умершихъ. Здесь жизнь была невозможна. Люди, шатаясь, выходили по утрамъ на работы, они получали урокъ, и они знали, что имъ никогда не выполнить этого урока. Онъ былъ выше ихъ силъ. И тогда — сеченiе каленымъ шомполомъ, клейменiе горячимъ железомъ, зверскiя убiйства, сопровождаемыя такими кошмарными подробностями, когда разстрелъ уже считался роскошью.

И ни минуты наедине!.. Тутъ было не две сотни арестантовъ, какъ въ «Мертвомъ доме«, но въ такихъ же холодныхъ, сырыхъ и смрадныхъ землянкахъ помещались десятки тысячъ мужчинъ, женщинъ и детей. Населенiе целой губернiи было собрано со всей Россiи и брошено сюда на умиранiе.

Теплая вода съ капустными листьями, съ плавающей въ ней вонючей воблой, окаменелый, похожiй на глину, даже и въ воде не размякающiй хлебъ — были ихъ пищей. Они не имели ничего своего и не могли заниматься своими работами. Ихъ одевали въ платье и белье, снятое съ загнивающихъ труповъ, надъ ними издевались надсмотрщики чекисты. Среди чекистовъ было щегольствомъ, своеобразнымъ шикомъ, выдумать особенное нравственное мученiе, изобрести острую физическую боль, унизить и оплевать человека.

Чекисты складывали обнаженные трупы у входа въ женскую уборную и держали ихъ тамъ до полнаго гнiенiя. Они тщательно наблюдали за поднадзорными и, если замечали какой-то проблескъ радости у арестанта, — они доискивались причины ея и уничтожали ее.

Это было совершенное подобiе ада. Никакая фантазiя не могла выдумать более совершенныхъ мученiй для человека. Самъ дьяволъ смутился бы отъ совершенства человеческой подлости и гнусности, отъ смеси жестокости и наглости, изобретенныхъ большевиками для своихъ каторжанъ.

Когда въ мутномъ северномъ разсвете, босые, въ опоркахъ, въ лаптяхъ, въ какихъ-то остаткахъ бывшей когда-то обуви эти люди, звеня кандалами, тянулись въ

лесъ, чтобы рубить и пилить деревья, и кругомъ нихъ шли чекисты охраны съ ружьями, въ теплыхъ полушубкахъ и шапкахъ — казалось, что идутъ одни чекисты, а между ними страшнымъ призракомъ тянется серое виденiе изможденной толпы мучениковъ, скользитъ и колеблется, будто безплотное.