Къ этой зажигаемой въ глубокой ночи Ѳоминымъ свечке ихъ всехъ влекла жажда услышать какое-то другое слово, а не вечную дневную ругань и свары каторжанъ и чекистовъ. Ихъ влекъ къ себе и особенный, не похожiй на другихъ характеръ Ѳомы Ѳомича. Ѳоминъ никого и ничего не боялся, открыто говорилъ всякому все, что было у него на душе и полнымъ равнодушiемъ, даже какимъ-то восторженнымъ отношенiемъ къ пыткамъ и наказанiямъ сражалъ самыхъ свирепыхъ чекистовъ. Съ нимъ было прiятно поговорить, онъ такъ просто и откровенно высказывалъ и «исповедывалъ» свою ничемъ непоколебимую веру въ Бога и Его милосердiе. Онъ все говорилъ безъ советской утайки, безъ вранья и оглядки.

Онъ появился на каторге только летомъ, и не все знали его исторiю.

— Вы спросите его, Бруно Карловичъ, — шепнулъ профессору Коровай, — какъ онъ сюда попалъ. Казалось бы простая советская исторiя, а такъ онъ ее разскажетъ — театра никакого не надо.

— А онъ не обидится?

— Что вы! Простой совсемъ человекъ. Очень обязательный.

Профессоръ спросилъ.

— Я то съ?.. Вы спрашиваете за что? — быстро и действительно очень охотно отозвался Ѳоминъ. Все его лицо, въ седыхъ космахъ бороды, освещенное снизу свечою, покрылось сетью маленькихъ морщинъ. — Прежде всего, сударь, надо вамъ сказать, кто я есть? Ибо съ этого моего происхожденiя и вышла вся моя печальная исторiя. А есть я — Ѳома Ѳомичъ Ѳоминъ, и наше имя во все роды черезъ фиту писалось … И родитель мой и все наши были, что называется, съ фитою. Сестрица у меня Ѳекла, а дедушка Ѳедоръ, сами, при своемъ образованiи, понимаете, какъ должны такiя имена изображаться. Вотъ съ этой самой фиты и начались все мои несчастiя.

Ѳома Ѳомичъ помолчалъ немного, пожевалъ губами и добавилъ съ какою-то печальною укоризною:

— Они меня, знаете, черезъ ферта прописали.

— Ну и что же дальше? — сказалъ профессоръ, когда Ѳоминъ не сталъ продолжать свой разсказъ.

— Такъ вотъ въ виду, знаете, такой ихъ неделикатности, пошелъ я въ комиссарiатъ объясняться. Тамъ, знаете, молодой такой человекъ и говоритъ мне, что фита, молъ, еще при временномъ правительстве упразднена, нетъ, значитъ, совсемъ фиты. Я, васъ гражданинъ, спрошу, что разве можно человека упразднить, если онъ, и отецъ его, и весь родъ его съ фиты начинается?.. Конечно же нельзя. Всякiй это понимаетъ. Я имъ все это и разъяснилъ. А тотъ, знаете, человекъ, что онъ про себя изображаетъ, Богъ одинъ знаетъ, грубо и нагло, съ нахрапомъ сталъ на меня кричать: — «мы можемъ и тебя самого упразднить, ежели много тутъ разговаривать будешь». Я имъ и говорю: «отлично я васъ понимаю, что вы можете къ стенке поставить и человека вывести въ расходъ, но фамилiи уничтожить вы никакъ не можете, на это у васъ уже нетъ власти, и она какъ была, такъ и остаться должна съ фитою … Вотъ съ этого и стали они, знаете, меня преследовать. He понравился видно, я имъ. Кто я? Кронштадскiй мещанинъ и имелъ даже свою мелочную лавочку на Зеленной улице. Скажите, можно разве упразднить и то, что я мещанинъ? Это можетъ сделать только царь или, если по суду — лишенiе правъ. Они, знаете, мою лавку упразднили, можно сказать, въ два счета-съ. Просто сказать — разграбили. Это мне очень даже понятно. Когда революцiя, когда генералы царя арестовали — тогда что же!.. Мелочную лавку разграбить тогда за милую душу, конечно, можно. На это у меня къ нимъ претензiи никакой даже нетъ. Народъ, значитъ, гуляетъ, свои права взялъ. Мне его права очень понятны: гуляй, пьянствуй, на твоей улице праздникъ. Капиталъ у меня, однако, былъ припрятанъ. Я перемогся, выждалъ, знаю, все одно безъ меня никогда не обойдутся. Какъ можетъ быть государство безъ мещанина? Вижу, съ голоду пухнетъ по городамъ народъ.