Ѳрма Ѳомичъ показалъ свои руки съ исковерканными пальцами.

— При пыткахъ я молчалъ, а когда становилось не въ моготу, славилъ Господа, что посылаетъ мне мученiя. После многихъ мукъ, посадили меня въ вагонъ. Вы знаете, что на каждомъ вагоне царскаго правительства осталась надпись: «сорокъ человекъ, восемь лошадей». Такъ въ тотъ вагонъ насъ набили поболее ста человекъ! Ни тебе сесть, ни тебе лечь. Дыбомъ стояли всю дорогу, въ тесноте и, извините-съ, въ нестерпимой вони. Утромъ сунули намъ ведро воды. Произошла большая давка и не только что лицо ополоснуть, но и напиться нико-му не удалось — расплескали всю воду. Ѣды же намъ совсемъ ничего не давали. Я свой хлебецъ берегъ до чернаго дня, ибо зналъ, какая радость запечена мне въ томъ хлебце — радость вечная. На третiй день такого нашего путешествiя остановился нашъ поездъ, открыли двери и кричатъ намъ чекисты: — «выкидайся» … Ну, кто живъ былъ — тотъ самъ выкинулся, а кто умеръ въ такой дороге, его уже выкинули другiе и какъ падаль закопали возле полотна. Вотъ такъ то я и попалъ сюда.

Тутъ взрезалъ я хлебецъ и обрелъ вечное счастiе и радость въ утешительномъ слове святой книги.

Ѳома Ѳомичъ благоговейно закрылъ книгу и поцеловалъ ея покрышку. Онъ погасилъ огарокъ. Серый светъ стоялъ за окнами. Арестанты начинали подниматься. Каторжный рабочiй день наступалъ.

V

Днемъ припархивалъ мелкiй снежокъ. Онъ ложился на мохъ красивыми звездочками и не таялъ. Мохъ былъ холодный и ломкiй, и въ глуби его арестанты находили на длинныхъ и крепкихъ нитяхъ-стебляхъ алую, крупную клюкву. Небо было синее и было непонятно, откуда падалъ алмазный сверкающiй снегъ. И потому ли, что погода была очень ужъ хорошая, тихая, ясная и въ лесу пахло смолою, хвоею и можжевельникомъ, потому ли, что осень несла сокращенiе работъ — какъ то тихо было на душе у арестантовъ. Ругань и крики не были такъ злобны, какъ всегда. До радости было далеко. Радоваться въ Россiи перестали съ того дня, какъ арестовали Царя, и на улицу вышла шумная гульливая толпа. Но солнце, голубизна высокаго неба, порхающiя въ воздухе, алмазами вспыхивающiя снежинки наполняли сердца арестантовъ какою-то вдругъ народившейся надеждою, что должна же случиться въ ихъ судьбе перемена.

Въ этотъ день Ѳома Ѳомичъ особенно сiялъ. Точно онъ зналъ новость радостную для всехъ, точно прослышалъ про что то и хочетъ сказать, на весь каторжный мiръ крикнуть. Но … кругомъ, какъ и всегда, была охрана, чекисты прислушивались къ каждому слову, сказанному арестантомъ, свои сплетники и наушники готовы были за корку черстваго хлеба предать. На душе постепенно после утра, давшаго какiя то невозможныя, несбыточныя надежды, становилось тоскливо и жутко. Несвита утромъ арестовали. Въ одномъ изъ древесныхъ стволовъ былъ найденъ загнанный туда стальной клинъ. И хотя стволъ этотъ былъ далеко отъ того места, где работалъ Несвитъ, при обыске обнаружили у него, на веревочномъ крученомъ гайтанчике небольшой железный восьмиконечный крестъ и на немъ надпись: — «Господи, спаси Россiю». Вотъ за этотъ то крестъ, за эту надписъ и озверели на него чекисты.

— Ишь ты, какой гадъ … Россiю надумалъ … Ты бы еще, буржуй, про царя помянулъ … Настоящiй буржуй … Истребляешь ихъ, истребляешь, а они все одно, какъ вошь какая, такъ отовсюду и лезутъ …

Несвитъ на допросе твердо и смело заявилъ, что это не онъ загонялъ клинъ въ дерево, но что, если бы у него такой клинъ былъ, онъ непременно его загналъ бы … «Такъ вамъ, кровопiйцамъ, и надо», сказалъ онъ.

Все понимали, чемъ это должно было кончкться: — на разсвете должны были Несвита разстрелять.