Все понимали, чемъ это должно было кончкться: — на разсвете должны были Несвита разстрелять. И потому въ компанiи, окружавшей Ѳому Ѳомича было особенное, разслабленное настроенiе, какое бываетъ всегда, когда есть въ доме умирающій, тяжко больной человекъ и еще того более, когда въ доме ожидаютъ смертной казни близкаго человека.

Только самого Ѳому Ѳомича это настроеніе точно не коснулось. Онъ, какъ зарядился съ утра своею веселою жизнерадостностью, такъ съ нею и остался до ночи. Когда угомонился баракъ-землянка и темная душная ночь стала кругомъ сторожить тревожный, тяжкiй сонъ каторжанъ, Ѳома Ѳомичъ поднялся со своего места и засветилъ огарокъ. Онъ не сталъ читать самъ, но дождавшись, пока все обычные его слушатели приблизились къ нему, передалъ книгу старому Востротину и сказалъ мягко и умиленно: -

— Попрошу васъ, Селифонтъ Богдановичъ, читать намъ о виденiи Iезекiилевомъ, а я вамъ доложу, какое и мне сегодня виденiе привиделось.

Востротинъ благоговейно принялъ книгу отъ Ѳомы Ѳомича, поцеловалъ ее, открылъ на томъ месте, где было заложено Ѳоминымъ и мягкимъ «церковнымъ» притушеннымъ баскомъ началъ читать: -

— «И бысть въ тридесятое лето, въ четвертый месяцъ, въ пятый день месяца, и азъ быхъ посреде плененiя при реце Ховаръ: и отверзошася небеса, и видехъ виденiя Божiя».

Въ землянке было темно и смрадно. Густой храпъ, всхлипыванiя, икота, присвистъ тысячи людей, задыхающихся въ душномъ воздухе, въ тяжеломъ сне, сливались въ страшную музыку и сопровождали медлительное, торжественное чтенiе Востротина.

— «И видехъ, и се, духъ воздвизаяйся грядяще отъ севера …»

— Да, такъ оно и было, — прошепталъ Ѳома Ѳомичъ, — отъ севера …

— И облакъ великiй на немъ, и светъ окрестъ его, и огнь блистаяйся. И посреде его, яко виденiе илектра посреде огня, и светъ въ немъ: и посреде яко подобiе четырехъ животныхъ. И сiе виденiе ихъ, яко подобiе человека въ нихъ …».

— Яко подобiе человека въ нихъ, — повторилъ Ѳома Ѳомичъ.

Востротинъ читалъ, и по мере того, какъ онъ прочитывалъ виденiе пророка Iезекiиля, торжественнее и умиленнее становилось лицо Ѳомина. Онъ кивалъ головою въ ритмъ чтенiя, смахивалъ слезу и шопотомъ повторялъ прочитанное.

— «И внегда шествовати животнымъ, шествоваху и колеса держащеся ихъ: и внегда воздвизатися животнымъ отъ земли, воздвизахуся и колеса» …

— Такъ оно и было: внегда воздвизатися животнымъ отъ земли воздвизахуся и колеса. Такъ точно и я виделъ.

И опять шло мерное торжественное чтенiе стараго казака, стихъ за стихомъ описывалось необыкновенное явленiе, виденное пророкомъ и имъ описанное.

— «И надъ твердiю, яже надъ главою ихъ, яко виденiе камени сапфiра, подобiе престола на немъ, и на подобiи престола подобiе якоже видъ человечь сверху».

— To былъ — аэропланъ, — сказалъ съ решительной уверенностью Ѳома Ѳомичъ.

— Позвольте, — сказалъ Бруншъ. — Какой, где аэропланъ?.. Когда жилъ пророкъ Iезекiиль и какой могъ онъ и где видеть аэропланъ?

— Господу доступно показать своему пророку все, что было и все, что будетъ, — сказалъ Ѳома Ѳомичъ.

— А действительно странно, — сказалъ Селиверстовъ, — пророкъ Iезекiиль словами своего времени и теми понятiями, какiя были тогда, совершенно точно описалъ аэропланъ. Колеса, поднимающiяся вместе съ крыльями, сводъ, шумъ пропеллера — и слышахъ гласъ крилъ ихъ, внегда паряху, яко гласъ водъ многихъ, яко гласъ Бога Саддаi: внегда ходити имъ, гласъ слова, яко гласъ полка: и внегда стояти имъ почиваху крила ихъ».