— Да точно и виделъ, — убежденно сказалъ Ѳоминъ.

— Подлинно священная книга, — прошепталъ съ глубокимъ волненiемъ Каравай.

— Такъ вотъ я вамъ и скажу, что и мне «посреде плененiя при реце нашей», тоже было виденiе аэроплана … Я работалъ сегодня далеко отсюда, знаете, где лесъ становится реже, где падинка образуетъ маленькую балочку и тамъ лысое, голое место. И работалъ я одинъ, отъ сучьевъ стволы освобождалъ. Работа легкая, снежокъ припархиваетъ, Несвита арестовали, повели его смерть принимать за веру Божескую, арестуютъ и меня, и мне Господь пошлетъ смерть однажды и отъ всего этого стало мне на душе легко и ясно. Чекисты далеко. Вблизи и арестантовъ никого нетъ, тихо въ лесу, никакая птица не поетъ, и я словами Давида ко Господу воззвалъ: — «услыша отъ храма святого своего гласъ мой и вопль мой предъ Нимъ внидетъ во уши Его … И подвижеся и трепетна бысть земля и основанiя горъ смятошася и подвигошеся яко прогневася на ны Богъ. Взыде дымъ гневомъ Его и огнь отъ лица Его воспламенится: углiе возгореся отъ Него. Избавитъ мя отъ враговъ моихъ сильныхъ и отъ ненавидящихъ мя: яко утвердишася паче мене». Избавитъ мя, избавитъ мя отъ враговъ моихъ сильныхъ!.. такъ повторялъ я въ моленiи моемъ и «се духъ воздвизаяйся грядяще отъ севера и облакъ великiй въ немъ». Вотъ такъ, значитъ, я стою на молитве въ пади, снежинки алмазиками порхаютъ, светъ тихiй съ неба льется и вижу ростетъ и ростетъ на моихъ глазахъ снежинка, становится громадною будто птицею и тихо безшумно падаетъ шагахъ въ ста отъ меня. И вижу — аэропланъ садится на землю.

— Аэропланъ?.. Безшумно?.. — сказалъ Селиверстовъ.

— Если человеку привиделось, все можетъ быть, — сказалъ Пельзандъ.

— Нетъ, граждане, въ томъ то и дело, что это не привиделось, а и точно съ неба тихо и плавно опустился аэропланъ. Видалъ я самолеты не разъ. И на корпусномъ аэродроме у Вологодско-Ямской слободы и на комендантскомъ поле у Коломягъ не разъ я видывалъ, какъ приземливаются наши летчики. Такъ это, граждане, было совсемъ по иному и аэропланъ на наши никакъ не походилъ. Светлый, серебряный, не видимый и неслышный.

— Могли и такой изобрести, — сказалъ Бруншъ. — Немцы у насъ хорошо работаютъ. Удивительнаго ничего нетъ. Странно, что никто ничего такъ и не виделъ и не слышалъ.

— Можетъ быть и еще кто виделъ, да не говоритъ, боится, — сказалъ Селиверстовъ.

— Такъ вотъ, граждане, стою я, притаившись, и смотрю, и вижу выскакиваютъ напередъ четыре человека и разбежались по угламъ пади и стали какъ бы на стороже, а за ними еще двое. Одеты въ кожаныхъ курткахъ, видно, — на меху и сапоги кожаные добротные, не иначе, какъ въ Москве или Ленинграде въ Торгсине получили.

— Чекисты, — съ глубокимъ разочарованiемъ проговорилъ Бруншъ. — А вы то насъ готовили къ чему то чудесному. Верно, опять новая регистрацiя, а за нею допросы, пытки и казни …

— He думаю, чтобы чекисты … Уже очень я крепко и съ большою верою молился. Огонь поядающiй сошелъ съ неба. Вотъ какъ я думаю.

— Да почему? — спросилъ Востротинъ. Онъ внимательнее и все съ большею и большею верою слушалъ то, что говорилъ Ѳома Ѳомичъ.

— Прежде всего — съ лица очень чистые. Чекисты такiе не бываютъ. Одинъ, что впереди пошелъ, высокiй, осанка такая гордая, прямой и седой, а лицо моложавое. Другой лицомъ темный, загорелый и идетъ за пер-вымъ, какъ добрая собака идетъ за охотникомъ, глазъ съ него нг спускаетъ … Сразу, граждане, видно, что это настоящiе, царскiе офицеры.