— Вы видели, что было въ комиссарской казарме, - говорилъ седой человекъ. — Еще худшее будетъ съ вами при малейшей вашей попытке сопротивляться или при неисполненiи моихъ приказанiй. Я васъ такой смертiю казню, какая даже и вамъ не снилась …

— Понимаемъ, — глухо прокатилось по шеренгамъ.

— Потрудитесь снять ваши револьверы и патронташи и сложить ваши винтовки и все оружiе вотъ на этомъ месте подъ охрану … Подъ охрану …

Седой человекъ смело подошелъ къ фронту и, взявъ одного изъ чекистовъ за воротникъ, спросилъ: -

— Ты где служилъ при Государе Императоре?

— Въ Морочненскомъ полку … Призыва 1916 года.

— Какъ твоя фамилiя?

— Кабашниковъ, ваше скородiе.

— Вотъ ты и станешь часовымъ … Ты мне ответишь за все … Самъ понимаешь, какъ …

— Понимаю, вашескородiе.

— Дальше … Въ казарме комиссаровъ, издали, камнями выбить окна и близко къ тому дому не подходить и никого не подпускать, пока все газы не выйдутъ, a то и сами подохнете, какъ они. Когда я прикажу, тогда и приберете тамошнюю падаль.

— Понимаемъ, — раздался мрачный и глухой ответъ.

— Сдавайте оружiе и идите строить и разбирать ссыльныхъ, какъ я вамъ это указалъ.

Чекисты, вытянувшись длинною очередью, сдавали ружья и, снявъ револьверы, складывали ихъ въ кучу.

Около кучи, заправскимъ часовымъ, сталъ Кабашниковъ.

Несомненно, что то произошло и произошло нечто необычайное, никогда здесь небывалое, точно и не советское. «Государе Императоре«, «ваше скородiе», все

это очень запомнилось темъ, кто подслушивалъ у воротъ.

Селиверстовъ побежалъ къ ожидавшимъ его у землянки арестантамъ и издали уже кричалъ: -

— Строиться, строиться, граждане, новая власть прiехала … Новая охрана идетъ совсемъ безоружная …

VII

Охрана была старая. Но то, что она была безъ винтовокъ и револьверовъ, сделало ее иною. Чекисты несмело подходили къ выстроившимся каторжанамъ. Они не окрикивали, какъ обычно, безмолвныхъ шеренгъ, не издевались здорованьемъ съ оскорбительными кличками: «здорово, баржуи», на что требовалось разомъ и точно вороньимъ карканiемъ ответить: — «здр-р-ра».

Они шли робко и, подойдя, говорили ласково заискивающе, называя то: «граждане», то «господа». Чувствовалось, что ихъ праздникъ кончился, и пришла какая-то новая власть, совсемъ не похожая на прежнюю советскую.

— Господа, прошу выслушать приказъ. «Господа», трясущiеся на осеннемъ ветру, въ завшивевшемъ белье, въ рваной одежде, босые, оборванные, отрепанные, кто въ подобiи шапокъ, кто съ обмотанной платкомъ головою, кто и вовсе безъ ничего съ краснымъ лысымъ черепомъ, съ больными исхудалыми, изможденными лицами, съ воспаленными, распухшнми, красными глазами, заросшiе неопрятными косматыми волосами, торчащими колтунами, тянули впередъ черныя жилистыя шеи и, казалось, не понимали того, что имъ говорили.

Уже не новая-ли какая провокацiя, а за нею пытки и смерть, не новыя ли издевательства, насмешки и оскорбленiя ихъ ожидали? И только то, что имъ наскоро успелъ разсказать Селиверстовъ, да сконфуженный видъ подходившихъ къ нимъ чекистовъ, похожихъ на ощипанныхъ петуховъ, не позволилъ имъ скрыть такъ до сихъ поръ тщательно даже другъ передъ другомъ скрываемое прошлое.