— Я, ваше превосходительство, никто … Я только передатчикъ воли будущаго Императора, что, соглашаюсь, звучитъ не совсемъ убедительно.

— Мне понятно, — пробурчалъ генералъ Броневскiй.

— Передатчикъ воли … вернее подготовитель пути тому, кого изберетъ Русскiй народъ, чтобы царствовалъ на Руси … Я же только … ротмистръ … Ротмистръ Ранцевъ …

— Слушаю, ротмистръ … Передайте кому надо, я вашу мысль понимаю и усвоилъ. Для будущаго Императора все, что въ моихъ силахъ и съ этимъ матерiаломъ, — генералъ сделалъ жестъ въ сторону каторжныхъ землянокъ, где становилось все шумнее и шумнее, — я сделаю. Я надеюсь дня черезъ два доложить вамъ для доклада кому следуетъ, какую часть можетъ выставить наша Песковско-Ямская советская каторга …

VIII

Чрезъ три дня Ранцевъ проходилъ съ генераломъ Броневскимъ по комиссарскому городку. Они выбирали место для штаба отряда и для офицерскихъ классовъ. Въ это время особо назначенные люди подъ наблюденiемъ старшихъ вместе съ бывшими чекистами выносили трупы изъ комендантскаго дома. По еще сохранившемуся советскому обычаю трупы были раздеты до белья. Ранцевъ, онъ шелъ съ Ферфаксовымъ, подумалъ, что онъ бросилъ въ ту ночь газовую бомбу въ это зданiе, где помещалось управленiе каторгой, не зная, кто тамъ и что тамъ за люди. Но на войне, разве знаешь, кого поражаютъ снаряды и бьютъ пули?

— Вы знали этихъ людей, ваше превосходительство? — спросилъ Ранцевъ, направляясь къ выложеннымъ для отправки для погребенiя мертвецамъ..

— А какъ же. Я ведь можно сказать здешнiй старожилъ. Съ самаго основанiя этой каторги я на ней, какъ злостный саботажникъ и вредитель. Вотъ это Борухъ Самулевичъ, комендантъ и комиссаръ. Человекъ, знаете, ничего себе. Онъ попался въ какомъ-то хищенiи и былъ присланъ править и владеть нами. Съ нимъ бы можно было поладить. Человекъ онъ мягкiй, типичный интеллигентъ, кажется, даже хорошо ученый, универсантъ, но при немъ былъ вотъ этотъ …

Ранцеву не надо было называть, кто былъ «вотъ этотъ». Его трупъ сказалъ ему свое имя. На земле, покрытой чахлой, померзшей, примятой травою лежалъ на спине, длинный, несуразый человекъ съ худымъ, землистаго, бураго цвета лицомъ, изборожденнымъ многими морщинами, поросшимъ клочьями рыже-седой косматой бороды. Непомерно длинныя руки касались коленъ. Голова склонилась на бокъ. Полуприкрытые веками глаза тускло отсвечивали и, казалось, поглядывали сбоку. Ротъ былъ полуоткрытъ, и желтые крепкiе зубы были видны изъ-подъ мертвой синевы губъ. Что-то страшное было въ этомъ покойнике. Казалось, что онъ не мертвъ, но только притворяется мертвымъ и вотъ вскочитъ и бросится на техъ, кто смотрелъ на него.

— Я ручаюсь, — тихо сказалъ Ранцеву, въ раздумьи стоявшему надъ трупомъ Ферфаксовъ, — я ручаюсь, что именно этого человека я виделъ на Шадринской заимке, когда такъ неудачно попалъ на нее.

«Съ нимъ ушла тайна похищенiя Настеньки», — думалъ Ранцевъ. — «Съ нимъ вместе ушла и тайна убiйства Портоса, доставившая мне столько несчастiй и, можетъ быть, только онъ могъ бы мне сказать, что-нибудь про участь моей безконечно любимой Али. Слепой случай далъ мне его въ руки и тотъ же случай далъ его мертвымъ … Можетъ быть, даже это и къ лучшему …»

Какъ сквозь дремоту, точно у него были заложены уши, Ранцевъ слушалъ, что говорилъ ему генералъ Броневскiй.

— Это былъ настоящiй аспидъ. Не было пытки, какую бы онъ ни придумалъ. А, говорятъ, изобретатель … Химикъ … Звали его тоже по странному … Ермократъ … Я даже усумнился есть ли такое имя … Не исковерканное ли это слово «демократъ»? … Но мне тутъ ссыльный одинъ, Ѳома Ѳомичъ, богословски начитанный человекъ, разъяснилъ, что подлинно такое имя есть, и празднуется тотъ святой iюля 26-го.