Въ лесу стояла полная торжественная тишина. Ясный, солнечный и, должно быть, теплый день, одинъ изъ последнихъ прекраснаго бабьяго лета наступалъ и несъ съ собою нечто необычайное, странное, и, конечно, гадкое и жуткое, отвратительное, какую то новую придумку палачей чекистовъ.

— Не подыхать намъ всемъ изъ за васъ, — раздался чей то отчаянный голосъ. Человекъ и крикнулъ это и боялся, что соседъ увидитъ и скажетъ на него потомъ. Но уже волна отчаянiя захватила толпу. Съ трескомъ и звономъ разсыпалось отъ сильнаго удара узкое оконце и несколько головъ приникло къ отверстiю, жадно ловя чистый воздухъ.

— Братцы!.. Чудеса!.. Никого и стражи нетъ. Тогда, точно какое то опьяненiе нашло на людей.

Страхи были забыты. Дружно навалились на двери и стали выламывать. Доски гнулись, подле дверей сопели, напрягаясь, люди.

— Полегче, граждане, дышать совсемъ нечемъ.

— Ты, Артемовъ, плечомъ навались.

— Граждане, пустите, Ерохина. Ерохинъ, тотъ сдвинетъ.

Наконецъ, дверь вылетела изъ рамы. Люди стали выбегать наружу.

Тамъ, где обыкновенно была стража, не было никого. Было видно, какъ изъ соседнихъ землянокъ тоже выбегали люди и, точно почуявъ вольную волю, останавливались въ недоуменiи и страхе. Несколько человекъ, старшины казармы, въ ихъ числе Селиверстовъ и Коровай, пошли къ особому городку, где въ теплыхъ, отапливаемыхъ баракахъ, по барски, жили чекисты и администрація каторги. Тамъ былъ красный клубъ чекистовъ. Этотъ городокъ былъ окруженъ высокимъ заборомъ изъ заостренныхъ наверху бревенъ, «палями». Впереди палей была еще устроена проволочная загородка. Ворота въ ней были открыты, и самыя главныя ворота въ паляхъ были распахнуты настежъ. Часовыхъ не было.

Изъ за палей былъ слышенъ чей то сильный, начальническiй голосъ. На него дружно отвечали, должно быть построенные во фронтъ чекисты.

— Понимаемъ … Понимаемъ … Слушаемъ… — неслось изъ за палей.

Арестанты остановились. Чекисты были живы. Ихъ преступленiе — сломанныя въ землянке двери и выбитыя окна, сейчасъ будутъ обнаружены и жесточайшiя кары последуютъ за самовольный уходъ изъ казармы. Шедшiе къ палямъ стали пятится назадъ.

— Подыхать надо было намъ, а не своевольничать, — съ тяжелымъ вздохомъ прошепталъ Коровай.

— Все одно, тамъ ли, тутъ ли, подохнуть, всегда успеемъ.

Селиверстовъ и съ нимъ два человека изъ другой землянки, кто былъ посмелее, вошли за проволоку и, крадучись по надъ заборомъ, направились къ главнымъ воротамъ. Они заглянули въ нихъ. Кажется, и правда — ничего особеннаго не произошло.

Внешняя охрана, около сотни дюжихъ парней, набранныхъ изъ проштрафившихся чекистовъ, все больше уголовники, убійцы, воры, грабители, насильники, присланные сюда, чтобы издевательствомъ надъ советскими каторжанами смыть свои преступленiя и доказать верность советской власти, народъ до нельзя грубый и развращенныи властью надъ жизнью и смертью тысячъ подчиненныхъ имъ каторжанъ, люди крепкiе и здоровые, стояли въ две шеренги на вытяжку. Противъ ихъ фронта, похаживалъ высокiй, статный человекъ съ седыми волосами, въ кожаной куртке, хорошо, ладно одетый, вероятно, тотъ старшiй чекистъ или самъ комиссаръ, кого виделъ Ѳома Ѳомичъ прилетевшимъ на аэроплане. Сзади него, какъ помощникъ или секретарь, былъ, такой же высокiй стройный человекъ съ сильно загорелымъ лицомъ. На немъ была написана четкая офицерская исполнительность. Селиверстовъ опытнымъ, наметаннымъ глазомъ. сейчасъ же определилъ: — изъ старыхъ кадровыхъ офицеровъ. «Эти», — подумалъ онъ, — «хуже всего. Исполнительны, верны и безстрастны».

Но дело было сделано. Семь бедъ — одинъ ответъ. Любопытство было сильнее страха, и Селиверстовъ сталъ прислушиваться къ тому, что говорилъ прилетевшiй вчера.