— Ну мало ли царскихъ офицеровъ у нихъ въ чекистахъ то служитъ, — сказалъ Пельзандъ.

— Служатъ, служатъ, это точно, Гуго Фердинандовичъ, а только у техъ, кто у нихъ служитъ, всегда есть что то въ лице подловатое и идетъ такой, такъ всегда словно ожимается. Точно вечно надъ нимъ совесть.

— Ну! у такихъ!.. Искать совесть!.. — сказалъ Селиверстовъ.

— И съ лица оба красивые. Между прочимъ, — изъ коммунистовъ кто же красивый?.. Взять Ленина, Калинина, Троцкаго, рожи такiя, что, простите за грубое слово, въ три дня не … … ….А эти …

— Но, позвольте, — сказалъ Бруншъ, — есть и между коммунистами красивые. Блюхеръ, да тотъ же Луначарскiй или Дзержинскiй …

— Оставьте, пожалуйста, — сказалъ Коровай, — Дзержинскiй, — я близко его виделъ … Точно — херувимъ вербный, а вглядитесь въ его газельи глаза. Дiа волъ, сатана, чортъ … Нетъ, только уже не Дзержинскiй.

— Такъ что же вы, Ѳома Ѳомичъ, думаете? — спросилъ Селиверстовъ.

— Я думаю, что такая молитва, какъ была моя, не можетъ быть не услышанной Господомъ. Я думаю: — огнь поядающiй … Вы слышите, какъ тихо, а между прочимъ светаетъсъ.

— Ну, такъ что же, что светаетъ, — сказалъ

Бруншъ.

— А какъ что же?.. He слышно, чтобы Несвита разстреляли … He приходили опять же людей брать, могилу копать.

— Положатъ у женскаго отхожаго места … Что имъ …

Однако, все призадумались. И точно, наступалъ часъ подъема. Ѳома Ѳомичъ задулъ огарокъ, припряталъ библiю и продолжалъ сидеть въ полумраке на нарахъ.

Въ землянке предъутреннимъ особымъ крепкимъ сномъ гудели, храпели и сопели люди. Смрадъ становился нестерпимымъ. За окнами въ серыхъ неясныхъ туманахъ нарождался день … Кругомъ въ лесу стыла утренняя тишина.

— Можетъ быть еще Сергея Степановича пытать повели, — со вздохомъ сказалъ Востротинъ, — потому и не слышно выстреловъ.

Все сидели молча и неподвижно. Сырая землянка казалась настоящимъ адомъ.

VI

Пришло время открывать казармы, выгонять людей на работы, выдавать кипятокъ и хлебъ, но никто не являлся въ землянку.

Проснувшiеся отъ духоты арестанты шумели.

— Покель гноить то насъ будете, — раздавались голоса более смелыхъ. Покель не подохнемъ все. И васъ за то не похвалятъ и намъ не въ моготу дольше.

— Заснули что ли, архангелы!

— Просыпайтесь, товарищи, выгоняйте насъ что ли, а то и точно подохнемъ.

— Имъ что. Имъ, можетъ, такой приказъ отъ начальства вышелъ, подушить насъ всехъ.

Никто не отзывался. Бледное утро загоралось огнями солнечнаго восхода и съедало туманъ. Маленькiя окна землянки были, какъ въ золоте. Казарма кишела поднявшимися людьми. Одни мешали другимъ, одни наступали на другихъ. Шумъ и говоръ наростали.

— Полегче, гражданинъ, вы мне на голову едва не наступили.

— А вы чего разлеглись на дороге …

— А где мне лечь прикажете, когда места нигде нетъ.

Внезапно, точно по команде, голоса и крики стихли. Въ казарме стали прислушиваться къ тому, что происходитъ въ лесу.

— Постойте, товарищи, не шумите такъ.

— Что тамъ такое?.. Какой сонъ ихъ одолелъ.

— Перепились, что ли, какъ тотъ разъ.

Въ лесу стояла полная торжественная тишина. Ясный, солнечный и, должно быть, теплый день, одинъ изъ последнихъ прекраснаго бабьяго лета наступалъ и несъ съ собою нечто необычайное, странное, и, конечно, гадкое и жуткое, отвратительное, какую то новую придумку палачей чекистовъ.