Ранцевъ старался не слушать того, что говорилъ Броневскiй. Онъ медленно шелъ къ крыльцу большого дома, занятаго раньше комендатурой каторги. Въ его памяти пронеслось то время, когда онъ, молодой, — однако, какъ незаметно двадцать летъ прошло съ техъ поръ, — после скачки на Императорскiй призъ, счастливый отъ одержанной победы, накануне отправленiя въ Поставы на парфорсныя охоты, где столько ожидалъ онъ радостей, зашелъ къ капитану Долле на пороховые заводы и тамъ въ первый разъ увидалъ этого человека. Въ тотъ вечеръ у него были непрiятныя ощущенiя на пароходе, перевозившемъ его черезъ Неву, когда какой-то матросъ умышленно не отдавалъ ему чести и рабочiе, переезжавшiе на этомъ же пароходике, смеялись и радовались униженiю офицера, тогда въ первый разъ въ жизни ощутилъ онъ липкое прикосновенiе оскорбленiя не отомщеннаго и такого, какое не легко отомстить, тогда первый разъ компромиссъ всталъ передъ нимъ и омрачилъ праздникъ, бывшiй у него на душе. Точно одно мимолетное знакомство съ этимъ человекомъ уже наложило какую-то жуткую печать. Потомъ Ранцевъ слышалъ, что этого человека подозревали въ убiйстве Портоса, его товарища и бывшаго любовника его жены, еще тогда, когда она была въ первомъ браке съ профессоромъ Тропаревымъ. Тяжкiя были это воспоминанiя! Этотъ человекъ, возможно, похитилъ его дочь Настеньку. Онъ являлся, и всякiй разъ случалось что-нибудь жуткое и гадкое съ нимъ. Теперь онъ появился въ последнiй разъ, уже мертвымъ … Что знаменовало его появленiе? …

Ранцевъ вспомнилъ, какъ въ ту ночь, онъ съ Ферфаксовымъ подошелъ къ воротамъ и на окрикъ часового, начальническимъ тономъ спросилъ, «где комендатура?» Онъ вспомнилъ, какъ на ихъ стукъ, несмело прiоткрылась дверь, и они увидали при свете керосиновыхъ лампъ два ломберныхъ стола, бутылки и карты на нихъ, и людей въ кожаныхъ курткахъ кругомъ. Одни встали, другiе остались сидеть. Ранцевъ плохо тогда виделъ лица этихъ людей … Если бы тогда узналъ Ермократа, взялъ бы его для допроса … Сталъ бы его пытать? Придумалъ бы для него какую-нибудь особо мучительную смерть? … Нетъ … He офицерское это дело … Ранцевъ былъ и остался офицеромъ … можетъ быть, такъ и лучше было. Они бросили тогда свои бомбы и быстро захлопнули двери. Стоя за дверьми, они прислушались. Они услышали, какъ «пш-ш-ши» съ особымъ свистящимъ звукомъ лопнули бомбы и сейчасъ стали слышны глухiе удары падающихъ телъ и грохотъ стульевъ, ими поваленныхъ ….

— Всехъ вынесли? — спросилъ онъ у чекиста, выходившаго изъ дверей.

— Однако, всехъ, — по сибирски ответилъ чекистъ. Въ комнате еще оставался трупный запахъ. И безпорядокъ поваленныхъ столовъ и стульевъ и разбросанныхъ картъ говорилъ о той страшной ночи. Ранцевъ овладелъ собою и спокойнымъ голосомъ давалъ указанiя, где и что должно быть устроено и помещено.

Когда они вышли изъ дома, день сiялъ солнечными лучами. Морозъ сталъ меньше. Простившись съ Броневскимъ, Ранцевъ съ Ферфаксовымъ, сопровождаемые почтительно следовавшимъ за ними дежурнымъ, направились вдоль реки. Ферфаксовъ осторожно и, даже какъ будто робко, заглянулъ въ лицо Ранцева и, густо покрасневъ, сказалъ:

— Ты думаешь, Петръ Сергеевичъ, о Валентине Петровне, о командирше?

— Я никогда не переставалъ и не перестану думать о ней, — тихо ответилъ Ранцевъ. Въ его голосе были мягкость и задушевность, какихъ не ожидалъ Ферфаксовъ.