— Въ нашей армiи не били.

— Офицеры, да, можетъ быть … Вернее — переставали бить. Но унтеръ-офицеры? … Во всякомъ случае грозили побить. «Я тебя подъ арестомъ сгною» … «Я тебе морду набью, будешь помнить» … Ведь такъ? …

Нордековъ промолчалъ.

— Да не въ этомъ дело. Въ старой нашей армiи, при всемъ казарменномъ утесненiи и угнетенiи была — свобода … Были дни и часы, когда въ казармы безпрепятственно допускались посетители. Они садились на койки и что говорили они, что делали, что приносили, никому до этого не было дела. Въ нашей старой казарме была — деликатность. Солдаты ходили въ отпускъ. Больше въ Апраксинъ дворъ за покупками, но за ними никто не следовалъ по пятамъ и никто не следилъ … Была, значитъ, возможность пропаганды въ войскахъ, и пропаганда шла. Теперь совсемъ другое. Красноармеецъ приходитъ изъ разрушенной семьи, съ поколебленнымъ родительскимъ авторитетомъ. Въ Бога онь не веритъ. Онъ еще въ деревне побывалъ и въ безбожникахъ и въ комсомоле, ему на все плевать. Онъ никого и ничего не боится. Для него авторитетовъ нетъ. Голодный, оборванный, босой, шапка на затылокъ, въ глазахъ заячiй страхъ и наглость безъ меры — вотъ современный красный новобранецъ. Онъ повидалъ Все-воен-обучъ еще въ деревне и военной службы онъ не боится. Его оденутъ, не Богъ весть какъ, много хуже, чемъ одевали въ Императорской армiи, но много лучше, чемъ одета толпа. Да ведь нашего то, стараго, онъ ничего не видалъ. У него сравненiе только съ окружающимъ и это сравненiе ему говоритъ, что онъ прекрасно одетъ и естъ такъ, какъ рядовому обывателю и не снится. Онъ зараженъ стремленiемъ воевать. «Даешь Варшаву»! … «Даешь Парижъ»! Отъ Варшавы то они драпали въ два счета, да ведь этого имъ не говоряiтъ. Въ нихъ насаждаютъ красноармейскiй шовинизмъ. И этотъ шовинизмъ и вы въ своихъ эмигрантскихъ газетахъ поддерживаете. Красная армiя первая въ мiре! …

Незнакомецъ сплюнулъ на сторону и после короткаго молчанiя какимъ то рывкомъ кинулъ:

— Ни черта она не стоитъ ихъ красная армiя. Дер(ь)мо, какъ и вся советская страна. Ложь и обманъ. Пусканiе пыли въ глаза и юнкерское фанфаронство.

Онъ окончательно замолчалъ, и Нордекову пришлось напомнить ему, что онъ говорилъ о красной армiи.

— Да такъ вотъ … Учоба не трудная … Внешность на второмъ плане. За всякое старанiе — поощренiе, за всякую провинность наказанiе. Онъ наружно совершенно свободенъ. Вне службы, гуляй где хочешь — запрета никуда нетъ. Но онъ никогда ни на одну минуту не бываетъ одинъ. Въ танцульку гурьбой, въ кинематографъ толпой, въ публичный домъ и то все вместе. Не только слова, но самыя его мысли известны товарищамъ. Везде есть невидимая коммунистическая ячейка безъ лести преданныхъ советамъ людей, готовыхъ доносить. Какъ поведете вы при такихъ условiяхъ пропаганду? … Черезъ само начальство? Но, начальство изъ бывшихъ Царскихъ офицеровъ спитъ въ земле сырой.

Разстреляно, выгнано со службы, лишено всехъ правъ и сгноено голодомъ и холодомъ. Остались те, кто поверилъ въ целесообразность такого строя, кто заразился сумасшедшимъ пафосомъ большевизма и служитъ на совесть, да еще те, кто навеки такъ запуганъ, что и головы поднять не смеетъ. Крепость неприступная наша красная армiя. Подойдите заговорить къ одному — васъ обступитъ пять, десять товарищей, положатъ руки на плечи, приблизятъ уши, уставятъ на васъ не былые телячьи глаза старыхъ новобранцевъ, а умные, наглые, хулигански смелые глаза … Что у нихъ на душе? Кто свой, кто коммунистъ? … Мне пришлось въ прошломъ году быть по служебнымъ деламъ на Румынской границе. Надо быть такому греху, что у рvмынъ, по ту сторону Днестра, стоялъ на охране гусарскiй полкъ Императора Николая II.