|
Отсюда и идетъ легенда о мертвомъ и пустомъ Петербурге … Ничего не пустой … Жизнь бьется и клокочетъ въ немъ. He та, конечно, жизнь, къ какой мы съ вами привыкли … Жизнь молодая … Людей страшно сказать: будущаго! … Этихъ светлыхъ строителей райской жизни, какая настанетъ, когда удастся «пятилетка». Случалось вамъ бывать раннею весною въ запущенномъ лесу? Оранжевые папоротники покрыли его. Все мертво подъ ними. Ихъ переплетъ сломанныхъ ветвей и старыхъ почерневшихъ листьевъ, кажется, все заглушилъ. И ничего здесь не будетъ больше во веки вековъ. А зайдите черезъ несколько дней. Какая буйная, густая поросль новыхъ побеговъ вытеснила стариковъ. Все кругомъ зелено и лишь кое где на самой земле вы можете найти черные остатки прошлогоднихъ папоротниковъ. Смерти въ природе нетъ — есть вечное торжество и победа жизни надъ смертью, «аще не умретъ — не оживетъ». Жизнь торжествуетъ черезъ смерть и черезъ убiйство. Стараго рабочаго, что съ тоскою въ сердце ждалъ, какъ и чему его научитъ студентъ вы не найдете на заводахъ. Новый никого не станетъ слушать. Онъ объелся «политграмотой» и у него нетъ охоты слушать чьихъ бы то ни было речей. Да и зачемъ? Теперь самое разрешенное и есть самое запрещенное. Смачная ругань противъ Бога и религiи, порнографiя ничемъ не прикрытая — вотъ что дала ему власть … И … спортъ … Есть отъ чего съ ума спятить. Глаза на лобъ лезутъ отъ всей этой жизни, где нетъ ни минуты покоя.
— Но онъ рабъ. — Какъ сказать … Да, конечно, больше чемъ рабъ. Ho онъ этого не понимаетъ. Ему некогда надъ этимъ задуматься. Напротивъ онъ опьяненъ свободой. Это не парадоксъ … Непрерывка … Пятидневка … Онъ строитель «пятилетки». Поэты въ его честь слагаютъ стихи, такiе сумасшедшiе, что и понять ихъ нельзя. Ясно одно: — въ его честь. Онъ герой. Онъ хозяинъ. Лесть … Ахъ чего только не сделаетъ лесть. Да еще на такiя свежiя нетронутыя дрожжи … Посмотрите, что делается летомъ на пригороднихъ дорогахъ, и не въ праздникъ, праздниковъ нетъ, а благодаря пятидневкамъ и непрерывкамь каждый день! Толпа, давка. Все стремится за городъ, какъ бывало мы, Петербуржцы, говорили:-«ins grüne». Парки и сады, дворцы и затеи Петергофа, «Детскаго» села, Стрельны, Оранiенбаума, Гатчины открыты для этой шумной толпы. Все больше молодежь, ничего не знающая, ничего не видавшая. Она врывается въ Императорскiя спальни, въ молельни, пялитъ глаза на семейныя, намоленныя иконы и слушаетъ объясненiя. Ей говорятъ: — «васъ никогда и близко сюда не пускали. Тутъ стояли часовые, стража, васъ какъ собакъ шелудивыхъ гоняли отсюда — теперь это ваше — народное, потому что народъ взялъ въ свои руки власть, потому что вы и есть власть». «На этомъ столе такой то Императоръ подписалъ такiе то смертные приговоры. Здесь пытали декабристовъ, здесь мучили Русскiй народъ». И толпа веритъ, ибо что она знаетъ? Въ паркахъ на зеленыхъ газонахъ развеселая «пьянка». На берегу залива полно голыхъ телъ. Мужчины и женщины купаются въ перемежку. «Долой стыдъ»! … To, что раньше блудливо подглядывали въ щели женскихъ купалень — открыто теперь для общаго обозренiя. Какiя словечки, какiя соленыя шутки, какiе шлепки по голому телу, какой звериный хохотъ вы услышите здесь! Какiе поцелуи! … He хватаетъ кустовъ укрывать то, что должно быть укрыто. Звериный бытъ, звериная жизнь, но и звериная тоже радость … Уханье, визгъ, вопли, крики, пьяная ругань — ничего святого, ничего чистаго — подлинный адъ … А нравится … Свобода! … Повсюду устроены стадiоны, физ-культура процветаетъ. Рабочихъ обучаютъ гимнастике, легкой атлетике, молодежь увлечена фут-боломъ. Устраиваютъ матчи и состязанiя. И, если это въ солнечный день, — подлинное счастье у этихъ людей. |
