|
Рабочихъ обучаютъ гимнастике, легкой атлетике, молодежь увлечена фут-боломъ. Устраиваютъ матчи и состязанiя. И, если это въ солнечный день, — подлинное счастье у этихъ людей. Имь сказано — и они этому крепко поверили — придетъ другая власть, она все это отъ нихъ отберетъ … Рабскiй трудъ … но и какой скверный, съ постоянными прогулами, со штрафными листами и съ такою небрежностью во всемъ, что иностранные инженеры только руками разводятъ. Наше былое «кое какъ» возведено теперь въ кубъ что ли? … И тутъ же поощренiя, красныя знамена, ордена имени Ленина — это не медали съ Царскимъ портретомъ — это дается всемъ, коллективу, это празднуется и это ценится … Пишутъ въ газетахъ, восхваляютъ въ стихахъ. Мы когда то смеялись надъ Третьяковскимъ — «придворныи пiита». Теперь Демьяны Бедные, Маяковскiе, Есенины, и прочая полуграмотная дрянь льстятъ, какъ никакой придворный льстець и льстить то не посмелъ бы — народъ все сожретъ!.. Такъ чемъ же, какими посулами вы свернете рабочаго отъ такой жизни? Европейская, а более того, христiанская мораль съ ея воздержанiемъ и постами покажется ему самыми тяжкими цепями. Совесть? … Да онъ выросъ безъ совести. Да, бываетъ … Находитъ иногда раздумье, сомненiе, больше на девушекъ … И стреляются и топятся и вешаются отъ тоски лютой. Ихъ не жалеютъ. Самоубiйство не въ фаворе. Оно показываетъ слабость духа, а новый человекъ долженъ быть силенъ. Самоубiйцъ презираютъ. Жизнь молодежи несется какою то бешеною сарабандой. Только поспевай. Всегда на людяхъ. Все общественное, везде толпа. Въ столовыхъ, въ уборныхъ, всюду стадомъ, всюду вместе. Никогда наедине. И везде доносчики. На заводе, на службе, въ комиссарiате, въ очередяхъ у лавки, на партiйномъ собранiи, въ народномъ университете, въ танцульке, на спортивной площадке, въ киношке, въ театре, въ бардаке … Везде толпа … Подлинно пиръ Валтасара!
— Какой тамъ пиръ, — вставилъ Нордековъ. — Голодные люди. — Они къ этому привыкли. Врачи ихъ убедили, что есть много вредно. И нашимъ, какъ китайцамъ — щепотка риса и довольно. Голодный паекъ. Они ведь съ детства ничего другого и не видали, такъ что имъ! Это мы обедъ менее чемъ изъ трехъ блюдъ и въ обедь не считаемъ. Имъ съ утра и до вечера твердятъ о лютомъ голоде заграницей. — Ну ужъ! … — Подите вы, такъ уверили. Все думаютъ, что провизію и заграницей получаютъ по квиткамъ, везде пухнутъ отъ голода. — Полноте, какъ можно этому поверить? — Я старый уже человекъ и въ свое время живавшiй заграницей, а, порою, и я колеблюсь. Все уши намъ этимъ прожужжали … Нетъ, бросьте, рабочаго вы никакъ не свернете … «Наша власть» — затвердилъ это и знать ничего не хочетъ. Веритъ въ пятилетку и въ грядущiй рай. Оыъ веритъ въ то, что Советы покорятъ весь мiръ, что везде будетъ третiй интернацiоналъ. Это религiя и какая сильная! … Онъ готовъ и на войну за это … Однако, знаете что, переместимтесь опять, a то и правда воробьи на насъ донесутъ … Вы Петроградъ хорошо знаете? — Прекрасно … Я въ немъ родился и выросъ. Да и служилъ почти всегда въ немъ. — Ну многаго теперь и не узнаете. Одно разрушено, другое настроено. Одни прекрасные памятники сняты, другiе омерзительные наставлены. Стало больше садовъ. Цветниками пустыри позасадили, детскихъ площадокъ понаделали. Въ носъ, знаете, шибаетъ — вотъ она, смотрите, какая у насъ культура … Любимое слово, между прочимъ, у нашихъ дикарей. Водопроводы не действуютъ, на дворъ за нуждою бегаютъ, какъ при царе Горохе, электричество то и дело пошаливаетъ, а левкоевъ и флоксовъ ка пустопорожнихъ местахъ понатыкали и рады, какъ дети … Какъ дикари … Нетъ … какъ сумасшедшiе. Итакъ черезъ полчаса на «поле жертвъ революцiи». |
