Незнакомецъ поежился плечами, протянулъ руку, прося у Нордекова папироску и, закуривая ее, сказалъ.

— Знаете что … Мы что то все сидимъ на одномъ месте и беседа наша подозрительно долга. Мильтонъ второй разъ идетъ мимо насъ. Простимся безъ лапанiя, это здесь не принято и разойдемся. Пройдемте въ «садъ трудящихся» … Чувствуете всю глубину чисто Уэлльсовской сентиментальной пошлости названiй нашихъ: «садъ трудящихся» — улица «красныхъ зорь», а, каково! Пошлее ничего не придумаешь, а нашимъ швейкамъ и пишмашкамъ очень даже нравится. Какъ же хотите вы повернуть опять къ старому Державному Санктъ-Петербургу, къ блистательному Граду святого Петра, къ временамъ Екатерины, Александровъ и Николаевъ, къ Растрелли и Воронихинымъ, къ Эрмитажамъ и Этюпамъ … Это уже Ленинградъ — и навсегда … Итакъ въ «саду трудящихся» вы найдете меня у памятника Пржевальскому, знаете, где у гранитной скалы лежитъ навьюченныйверблюдъ, а наверху генеральскiй бюстъ генеральской работы генерала Бильдерлинга … Ну-съ … Съ коммунистическимъ приветомъ! … Пока! …

Незнакомецъ всталъ и пошелъ, широко разворачивая носки своихъ старыхъ кожаныхъ туфель и чуть раскачиваясь. Онъ шелъ самой безпечной походкой. На всей его фигуре было написано, что ему самъ чортъ не братъ и что онъ въ этомъ самомъ Ленинграде подле мильтоновъ и чекистовъ чувствуетъ себя прекрасно. Нордековъ подождалъ немного и, перейдя набережную, вошелъ въ Александровскiй садъ.

XIV

Какъ все здесь напомнило ему его детство! Такъ же какъ и тогда пленительный ароматъ кустовъ, скошенной травы и цветовъ, свежесть испаряющейся росы, запахъ старыхъ цветущихъ липъ встретилъ Нордекова въ «саду трудящихся». За решеткой и густою зарослью кустовъ звонили трамваи, изредка, дребезжа разбитыми рессорами, проносился автомобиль такси, и издалека, съ площади грубымъ нечеловеческимъ голосомъ объявлялъ что то громкоговоритель … Гуляющихъ было мало. Часъ былъ обеденный. Только дети играли недалеко отъ памятника. Надъ кустами въ просвете площади высились купола Исаакiевскаго собора. Ихъ тусклое, облезлое золото такъ много говорило сердцу Hopдекова.

Незнакомецъ издали увидалъ Нордекова. Онъ всталъ со скамьи, где уселся въ ожиданiи, пошелъ навстречу полковнику, взялъ его подъ руку и зашепталъ на ухо:

— Надо отдать справедливость, васъ тамъ удивительно одели и загримировали. Васъ выдаютъ только глаза.

— А что въ нихъ? — не безъ тревоги спросилъ Нордековъ.

— Очень они у васъ живые и въ тоже время спо койные. Тутъ или мертвые, какъ у уснувшей рыбы, или горящiе сумасшедшимъ огнемъ, полные революцiоннаго пафоса. Середины и, главное, спокойствiя нетъ. Или комсомольскiй сумасшедшiй экстазъ и восторгъ, или унылая голодная напряженность безпартiйнаго. Сядемъ здесь … Какая тишина! … Никого кругомъ. Разве только воробьи донесутъ на насъ … He безпокойтесь и они съумеютъ это сделать … Вотъ эта то тишина и кажущееся безлюдье и обманываютъ иностранныхъ посетителеи Ленинграда.