|
А впрочемъ вообще то у нихъ исторiя съ «октября» начинается. «Рысыфысыры», а потомъ эти самые советы. Больше ничего. Какъ поется у насъ: — «во и во, ну и больше ничево» … Такъ имъ старики то эти самые вотъ какъ еще опасны. Они помнятъ, а помнить теперь запрещено. У насъ — молодежь. Она ничего не знаетъ, ничего не видала. Те, кому было три года, когда пришла эта самая советская власть. Вотъ эти то и есть самые ихъ горячiе поклонники. Что они видали? Они, какъ прозрели — увидали себя въ советской школе второй ступени, Они учились въ холодныхъ классахъ, где замерзали чернила, учились безъ пособiй, учебниковъ, безъ тетрадей, часто безъ карандашей. Въ молодые годы я бывалъ въ Китае. Я видалъ тамъ такiя же школы. Голодные китайчата въ холодной фанзе хоромъ повторяли за учителемъ какiя то фразы … Такъ вотъ тогда это въ Китае было нормально и никого не удивляло. Здесь это удивляетъ только насъ, старыхъ людей, — молодымъ это такъ же нормально, какъ китайцамъ нормальной казалась ихъ холодная школа. Потомъ Вуз'ы … Голодное и холодное существованiе въ уплотненныхъ квартирахъ, или еще того хуже въ общежитiяхъ. Это, гражданинъ, каторга. Принудительно жить въ тесноте, валяться на однихъ постеляхъ съ людьми, съ которыми ничего общаго не имеешь — это же, повторяю, самая жестокая каторга. Притомъ самая лютая классовая ненависть между ними. Молодые люди и девушки живутъ вместе, любовь, ревность, страсть выкинуты изъ ихъ обихода — буржуазные предразсудки! … Одинъ «актъ», или, какъ съ жестокимъ остроумiемъ, съ каторжнымъ остроумiемъ, сказалъ нашъ советскiй писатель: — «стаканъ воды» … Адъ!
— Какъ должны въ этомъ аду ненавидеть большевиковъ, — сказалъ тихимъ голосомъ Нордековъ. — Вы думаете? — незнакомецъ прищурилъ глаза и острымъ, непрiятнымъ взглядомъ посмотрелъ на Нордекова. — У васъ сигареты наверно имеются? … Поди еще и съ заграничнымъ табачкомъ … Угостите по прiятельски. А то мне эти наши «Тракторы», «Советы» да «Пушки» 25 штукъ — сорокъ копеекъ до тошноты надоели. Только горло дерутъ … А когда то славились табакомъ, между прочимъ … Богдановскiя, Месаксуди … Да было! Было же! Онъ долго и со вкусомъ раскуривалъ предложенную Нордековымъ папиросу, потомъ продолжалъ съ жуткимъ спокойствiемъ, такъ не отвечавшимъ смыслу его речи. — Ненавидятъ всякую власть. И чемъ благороднее, выше, доступнее, скажемъ — красивее она, — темъ более лютой ненавистью ее ненавидятъ. Нашего прекраснаго Государя Императора, которому клялись въ «безпредельной преданности», котораго «обожали» — умели еще и какъ! ненавидеть … Охотились за нимъ. — Особые люди. He те, кто обожалъ его. — Нетъ, гражданинъ, те же самые люди. Потому что онъ — власть! Потому что онъ — Государь … Вотъ поэтому онъ слишкомъ двести летъ взятъ подъ подозренiе и облепленъ самою гнусною клеветой … Что, — вскрикнулъ незнакомецъ, — точно боялся, что Нордековъ возразитъ ему, — неправда?! … Кто всякiя гнусности писалъ и съ кафедры говорилъ про Домъ Романовыхъ? … Профессора, историки, публицисты, адвокаты … Эти «безпредельно преданные» благоговели передъ Герценомъ, Крапоткинымъ, Чернышевскимъ … Самые лучшiе наши поэты и писатели не прочь были изъ подъ полы написать гадкiе стишки, сказать гнусность! … А ведь ядъ то ея остается. Сто съ лишнимъ летъ благоговели передъ мужикомъ, ходили въ народъ … На демократiю молились. Соцiализмомъ сменили христiанство. Вспахали и удобрили ниву и бросили въ нее семена. Теперь — собирайте урожай … Наша молодежь свою советскую власть обожаетъ. |
