«Всякое развращенiе и жизнь, несогласную христiанскому благочестiю, направи. Сотвори, да вси свято и непорочно поживемъ, и тако спасательная вера укоренится и плодоносна въ сердцахъ нашихъ пребудетъ.

«He отврати Лица Твоего отъ насъ, не до конца гневающiйся Господи. Воздаждь намъ радость спасенiя Твоего.

«Всяку нужду и скорбь людей Твоихъ, огради насъ всемогущею силою Твоею отъ напастей, гоненiй, изгнанiй, заключенiй и озлобленiй, да Тобою спасаеми, достигнемъ пристанища Твоего небеснаго и тамо съ Лики чистейшихъ небесныхъ силъ прославимъ Тебе, Господа и Спасителя Нашего со Отцомъ и Святымъ Духомъ во веки вековъ» …

Во время чтенiя этой новой и показавшейся Нордекову необычайно смелой молитвы, онъ разсмотрелъ пожилого человека, стоявшаго у иконы Божiей Матери на коленяхъ. Онъ былъ въ светлыхъ штанахъ, въ темной рубашке и башмакахъ на босу ногу. Такъ онъ и былъ описанъ Ястребовымъ на Россiйскомъ острову.

Священникъ вышелъ читать заамвонную молитву. Молящiеся начинали выходить. Нордековъ подошелъ къ образу Божiей Матери и опустился на колени подле человека въ темной рубашке. Тотъ искоса взглянулъ на Нордекова и согнулся въ земномъ поклоне. Въ тотъ же мигъ изъ за ворота его рубашки выскочилъ небольшой темный крестъ. Нордековъ успелъ увидеть — «братскiй крестъ». Незнакомецъ поспешно спряталъ его за пазуху.

Все шло, какъ по писанному. Это ободрило Нордекова. Онъ нагнулся къ полу и прошепталъ:

— Коммунизмъ умретъ — Россiя не умретъ. Незнакомецъ не дрогнулъ, что называется «и ухомъ не повелъ». Онъ сталъ еще сильнее креститься и съ страстнымъ надрывомъ, истово, склоняясь въ земномъ поклоне, въ молитвенномъ экстазе довольно громко сказалъ:

— Господи, спаси Россiю!

И сейчасъ же, не глядя на Нордекова всталъ съ коленъ и пошелъ изъ церкви. Нордековъ пошелъ за нимъ. Онъ нагналъ его на улице идущимъ съ низко опущенной головой. Они свернули въ переулокъ. Тутъ было безлюдно. Человекъ въ темной рубашке повернулся лицомъ къ Нордекову и быстро и нервно бросилъ:

— Давайте!

Нордековъ подалъ ему отрезокъ игральной карты съ кривымъ завиткомъ. Незнакомецъ сличилъ его съ достаннымъ имъ изъ кармана другимъ отрезкомъ карты, облегченно вздохнулъ и сказалъ:

— Пойдемте вместе. Только не въ ногу. Вы идите своимъ шагомъ … Я пойду частымъ. И пока молчите.

Такъ прошли они долго, избегая большихъ улицъ, и вышли, наконецъ, на набережную Невы. У гранитной скамьи на полукругломъ выступе, где никого не было и вообще место было тихое незнакомецъ предложилъ Нордекову сесть.

— Не устали? Мы то привыкли ходить. Бегунами сделались. Ничего что на камне? … Говорятъ не хорошо, да место за то тихое. И мильтонъ далеко.

Передъ ними были запущенныя зданiя большихъ дворцовъ. Сзади тихо плескала Нева. Свежiй ветерокъ набегалъ съ моря. Чемъ то роднымъ и милымъ веяло отъ него Нордекову. Вдали немолчно шумелъ и греготалъ городъ … Родной городъ Санктъ-Петербургъ, или хужой — Ленинградъ?

XIII

— Ну что, посмотрели нашу столицу? … Прекрасную нашу Северную Пальмиру, — началъ незнакомецъ. — Уже маленькаго, поверхностнаго взгляда достаточно, — вы ведь не интуристъ, — сами Петербуржецъ, такъ поймете что это такое! … Сумасшедшiй домъ! … Въ немъ еще кое-где бродятъ призраки … Тени прошлаго … Ихъ мало … Этого прошлаго, какъ огня боятся … Его — не было. Понимаете, ни Николая Второго, ни Александровъ, ни Екатерины какъ бы не существовало. Они только Петра I кое какъ допускаютъ. Они его революцiонеромъ считаютъ, тоже въ роде какъ бы большевикомъ. А впрочемъ вообще то у нихъ исторiя съ «октября» начинается. «Рысыфысыры», а потомъ эти самые советы.