Вдали, какъ виденiе прошлаго, какъ призракъ стараго Петербурга, шла старуха. На ней была большая старомодная черная шляпа, длинная юбка спускалась до самыхъ носковъ. Тонкiй, горбатый носъ на бледномъ, цвета слоновой кости лице заострился, какъ у мертвеца, голодныя складки легли вдоль щекъ. По нимъ шли нездоровыя коричневыя пятна … Человекъ, несшiй передъ нею корзину сливъ, обронилъ одну и она упала въ грязь и разбилась. Старуха быстро оглянулась и, хищнымъ движенiемъ нагнувшись, подобрала и спрятала сливу въ рукаве. Девушки съ молодыми людьми увидали ея движенiе. Они злобно покосились на старуху, оскалили молодые крепкiе зубы и скуластая девица съ гадкой усмешкой крикнула на всю улицу:

— Поди изъ графьевъ какихъ! … Барыня была! … Побируха старая!..

Вся компанiя захохотала.

Ее, этотъ призракъ стараго, умершаго Петербурга они только терпели. Они — завоеватели! … Строители новой, прекрасной жизни!

Нордековъ вспомнилъ, какъ однажды сказалъ его сынъ, Шура, его теще, что людей старше шестидесяти летъ надо усыплять … Эту не усыпили … Ей дали жить … Но … какъ!!.

Холодныя струи побежали по спине Нордекова. Стало страшно. Онъ ускорилъ шаги. Думскiе часы показывали приближенiе часа, когда еще на Россiйскомъ острову было условлено свиданiе съ местнымъ «братомъ Русской Правды» …

XII

Было воскресенье. Въ церкви, куда вошелъ Нордековъ, шла литургiя. И тутъ было не то, чего ожидалъ Нордековъ. Церковь не была полна. Она не «ломилась» отъ молящихся, но она и не была пуста. И не были въ ней только старики и старухи. Много было и молодежи, Вузовскаго и рабочаго вида. Стройно и хорошо пелъ маленькiй хоръ изъ восьми человекъ. Старый священникъ служилъ съ умилеиною верою.

Обедня приходила къ концу. Причетникъ вынесъ маленькую скамеечку — будетъ коленопреклоненная молитва. Кто опустился на колени, кто остался стоять. Нордековъ не преклонилъ коленъ: — такъ легче оглядеть прихожанъ.

На священнике старыя, очень потертыя ризы. Онъ съ большими страдающими, изступленными глазами, неровной торопливой походкой прошелъ на середину храма.

— «О, премилосердный, всесильный и человеколюбивейшiй Господи, Iисусе Христе, Боже нашъ, Церкви Зиждителю и Хранителю», — началъ онъ въ мертвой молитвенной тишине храма. Чуть раздались вздохи и кто то едва слышно всхлипнулъ.

— «Воззри благосерднымъ окомъ Твоимъ на сiю люто обуреваемую напастей бурею.

«Ты бо реклъ еси, Господи: «Созижду Церковь Мою и врата адовы не одолеютъ Ю».

Нордековъ чувствовалъ старый, такъ привычный «церковный» запахъ кругомъ. Этому запаху воска, лампаднаго масла и ладана — века. Онъ вошелъ и впитался въ самыя стены. Онъ точно оттенялъ и усиливалъ слова, такъ сильно звучавшiя на славянскомъ языке и по старинному говорившiя о близкомъ, сегодняшнемъ.

— «Помяни обещанiе Твое не ложное: — «Се Азъ съ вами есмь во вся дни до скончанiя века», — со знойною, страстною верою выкрикнулъ священникъ.

«Буди съ нами неотступно, буди намъ милостивъ, — молитъ Тя многострадальная Церковь Твоя, — укрепи насъ въ правоверiи и любви къ Тебе, благодатiю и любовiю Твоею заблуждающiе обрати, отступльшiе вразуми, ожесточенные умягчи.

«Подаждь, Господи, во власти сущимъ разумъ и страхъ Божiй и вложи въ сердца ихъ благая и мирная о Церкви Твоей.