Когда Парчевскiй и Нордековъ дошли до деревни, они разстались. У каждаго была своя задача, своя явка. По одиночке казалось безопаснее, да и если погибнетъ, попадется, — попадется одинъ, а не два. У каждаго на такой случай было въ боковомъ кармане механическое вечное перо, которымъ ихъ снабдилъ профессоръ Вундерлихъ. Это «стило» было дешеваго, совсемъ «советскаго» вида. Оно было сделано по образцамъ, полученнымъ отъ «акцiонернаго общества» «Международная книга», фабрики «Союзъ». Въ немъ было сделано особое приспособленiе и, если нажать пружинку, то на того, кто вздумалъ бы арестовать кого-нибудь изъ нихъ, найдетъ, примерно, на полчаса столбнякъ, онъ потеряетъ способность соображать что-либо и двигаться. А за полчаса можно быть далеко.

Парчевскiй, огибая Удельный паркъ, пошелъ по Марiинской улице къ Финляндской железной дороге. Онъ решилъ ехать поездомъ. Нордековъ бодро шагалъ по Коломяжскому шоссе къ Новой деревне …. Советскiя опорки ловко сидели на босой ноге — хорошо ихъ пригналъ Нифонтъ Ивановичъ на Россiйскомъ острове, - ноги сами шли. Волненiе бурлило кровь. Все тело стало напряженнымъ и сильнымъ, голова работала съ поразительною ясностью.

Маленькiя таратайки, запряженныя пузатыми съ сеннымъ брюхомъ чухонскими лошадьми обгоняли Нордекова. Коломяжскiя крестьянки везли въ жестяныхъ кувшинахъ молоко въ городъ. Оне были такiя же какъ ихъ съ детства помнилъ Нордековъ. На тонкихъ и широкихъ дугахъ тихо позванивали колокольчики. Изъ-подъ пестрыхъ потрепанныхъ платковъ сурово смотрели загорелыя красныя лица.

Нордековъ перешелъ Строгановскiй мостъ, пересекъ Каменный островъ и вошелъ на улицу «Красныхъ зорь». Нева синела и золотыми искорками горели ея маленькiя волны, поднимавшiяся отъ набегавшаго ветерка. По реке скользили шлюпки. Полуголые молодые люди въ трусикахъ гребли на нихъ мерчо и сильно, спортивнымъ, любительскимъ ритмомъ. Надъ рекою съ Коломяжскаго аэродрома пролетелъ аэропланъ. Первые трамваи — 2-й и 31-й номера обогнали Нордекова. Онъ не рискнулъ сесть въ нихъ. Они были биткомъ набиты людьми. Люди стояли на площадкахъ и на ступенькахъ. Городъ просыпался. Совслужащiе спешили по местамъ.

Нордековъ шелъ по хорошо знакомому проспекту. Какъ и раньше дома стояли теснымъ рядомъ. Кое-где пооблупилась штукатурка, но окна блестели на солнце, и, казалось, за ними былъ тотъ Петербургскiй уютъ и тепло, которые такъ любилъ Нордековъ. Сердце щемило воспоминанiями. Здесь познакомился онъ съ Лелей Олтабасовой и здесь протекла ихъ нежная и горячая любовь. По этому проспекту, по этой мостовой, мимо этихъ домовъ, онъ ездилъ съ ней на лихаче. Онъ вспомнилъ ихъ медовый месяцъ и уютные завтраки на Каменномъ острове у Кюба-Фелисьена. Да, все это было, но какъ будто и есть. Не такимъ представлялъ себе Петербургъ Нордековъ no эмигрантскимъ газетамъ. Ему казалось, что онъ долженъ идти между разломанныхъ домовъ, съ разбитыми стеклами, по улицамъ пустынно мертвымъ, где нетъ никого и где изъ-за каждаго угла смотритъ смерть. Ничего этого не было. Городъ жилъ утренней жизнью, какъ жили и другiе европейскiе города. Немного острее былъ запахъ помоевъ, грязнее троттуары, и на мостовой ветеръ сушилъ вчерашнiя лужи.

Молодой человекъ съ открытымъ улыбающимся лицомъ, въ рубашке безъ галстуха, въ пестрыхъ въ полоску штанахъ, съ книгами подъ мышкой, безъ шляпы, стриженый по моде, какъ и его Мишель Строговъ стригся, на темени кустъ торчащихъ волосъ и бритые виски шелъ, направляясь прямо на Нордекова.

— Гражданинъ, скажите, какъ пройти на улицу товарища Скороходова?

Нордековъ остановился. Недоуменiе было на его лице. Студентъ? … Нордековъ привыкъ видеть студентовъ въ форме, быть можетъ, и бедно, но опрятно одетыхъ, этотъ … Кто онъ? И вспомнилъ — Вузовецъ.

— Можетъ, не знаете, раньше была Большая Монетная?

Нордековъ совсемъ смутился.