— He извольте безпокоиться. Вотъ они и наши люди. Они все заберутъ.

Накрапывалъ дождь. По мокрой картофельной листве, спотыкаясь о гряды, спустились въ оврагъ, перешли его и на другой стороне увидали, какъ сквозь доски большой риги просвечивалъ светъ дорожнаго электрическаго фонарика.

— Помещенiе хоть куда, пока другого въ городе не присмотримъ, — сказалъ, оглядывая чистую пустую ригу, Парчевскiй. — Видно не все еще товарищи растащили. Вы куда же, Голубевъ?

— Я пойду съ Карнеевымъ лучевыя завесы поставлю, моторъ установлю. Вамъ покойнее будетъ, а Ломовъ съ Дубровниковымъ вамъ койки поставятъ, да чайку согреютъ.

При свете одинокой свечи, вставленной въ дорожный подсвечникъ, ужинали. Мерный и крупный обложной дождь барабанилъ по тесовой крыше. Въ углу протекало. Тамъ лилась тонкая струйка воды и звенела съ тихою грустью въ накопившейся лужице.

— Ну что-то Богъ завтра дастъ, — потягиваясь, сказалъ Парчевскiй, — ведь я родился и выросъ здесь, Георгiй Димитрiевичъ. Въ Саперномъ переулке моя Родина. Найду ли я свой домъ? … Какъ странно, странно … «Опять на Родине … Вновь я посетилъ тотъ уголокъ земли, где я провелъ отшельникомъ три года незаметныхъ». Помните, Георгiй Димитрiевичъ, у Пушкина … «Здравствуй племя, младое, незнакомое» … Какое-то племя насъ завтра встретитъ? … Боже мой! … Коломяги! … Сколько летъ детьми мы проводили здесь на даче. Кажется, вчера выехалъ только. И паркъ Орлова Денисова помню съ его озерами и белыми лодками, и дворецъ съ пушками, отнятыми у французовъ въ двенадцатомъ году и танцульку съ полукруглой раковиной для музыкантовъ … Кажется, вчера танцовалъ я тамъ съ розовенькими гимназисточками вальсъ и польку … А теперь вотъ ни вальса, ни польки никто и не танцуетъ. И тамъ же подле площадки по кустамъ и лужайкамъ играли мы весело въ «казаки и разбойники».

Ломовъ, разставлявшiй койки, прислушался къ тому, что говорилъ Парчевскiй, поднялъ голову и сказалъ:

— Въ игре этой, господинъ полковникъ, помните, былъ «домъ» и кто добежалъ до дома, того уже и «пятнать» нельзя. Вотъ и у васъ такой домъ будетъ.

— Да, добежать бы только, — съ тяжелымъ вздохомъ сказалъ Нордековъ. Онъ после выпитаго чая отошелъ немного. — Что же, господа, будемъ ложиться. Утро вечера мудренее.

— Штрафъ, господинъ полковникъ, — сказалъ Ломовъ. — Эка вы «господъ» вспомнили. Въ Ленинграде-то!

— Вы тоже хороши. «Господинъ полковникъ»!

— Да уже, простите, больно противно «товарищемъ» васъ называть.

— Вотъ какъ обернулось, за каламбуръ можно посчитать. Хорошо, если «господинъ полковникъ» не обидится.

— Ну, полноте, — смутился Ломовъ.

— Такъ кемъ же мы будемъ? — зевая, сказалъ Парчевскiй, стягивавшiй съ ногъ сапоги.

— Думаю, какъ придется, — залезая въ кожаный мешокъ, сказалъ Нордековъ. — И казаками и разбойниками. А прiятно, знаете, устроить и себе тоже своего рода экстерриторiальность … Совсемъ я теперь въ роде какого-то советскаго полпреда оказываюсь. Ну-ка, товарищи, суньтесь!

— Боюсь, что погибнутъ просто невинные дачники. Пойдутъ по грибы, попадутъ вотъ подъ этакiй дождище, кинутся къ риге, а ихъ тутъ Голубовъ своими газами и прихлопнетъ.

— А какъ же иначе, — ленивымъ барскимъ голосомъ проговорилъ Нордековъ. — Пусти-ка ихъ сюда!.. Мигомъ донесутъ. Ведь одна такая жестянка — онъ показалъ на жестянку съ французскимъ печеньемъ, — къ стенке и никакихъ гвоздей!.