— Где лесъ рубятъ — щепки летятъ, — сказалъ спокойно Парчевскiй.

— Мы, товарищъ, «капучiй» не пустимъ. Зачемъ? Увидимъ — дачники, ну и пустимъ «смехачъ». Пусть немного посмеются, а то, говорятъ, здесь люди и смеяться совсемъ разучились, — сказалъ Ломовъ.

— Кто у аппарата? — спросилъ Нордековъ.

— До четырехъ часовъ Голубовъ, после я.

— Не проспите?

— Не безпокойтесь, «товарищъ». Я во время полета, почитай, все время спалъ.

— А я никакъ не могъ, — жалобно изъ-подъ одеяла сказалъ Нордековъ. — Меня совсемъ укачало. И сейчасъ голова трещитъ, какъ после большого загула … Ахъ, было времячко, гуливали мы таки на маневрахъ подъ этимъ самымъ Санктъ-Петербургомъ.

— А странно опять вотъ эдакъ заснуть въ риге подъ самымъ Петербургомъ. Точно и правда на маневрахъ. И дождь какой родной! Шумитъ, миляга. Какое все родное: — Коломяги, а тамъ Шувалово и лесъ … Тамъ дальше Парголовскiя высоты — Петербургская Швейцарiя, Левашово, Токсово и повернуть назадъ — Мурино, Ручьи, Гражданка и Лесной … Боже мой, Боже мой, неужели завтра я увижу зти места? Завтра въ Петербурге? … Засну ли я? … Сколько воспоминанiй!

— Спокойной ночи, — сказалъ Нордековъ.

— Спокойной ночи, — ответилъ Парчевскiй.

Ломовъ погасилъ свечу и вышелъ изъ риги. Онъ сталъ подъ краемъ крыши. Ночь была темна. Ни зги не было видно. Кругомъ шумелъ холодный, обложной Санктъ-Петербургскiй дождь.

XI

Къ утру дождь пересталъ. Серебристый туманъ стлался надъ землею. Едва светало, когда все спавшiе въ риге встали, вернувшiйся съ поста Голубовъ сготовилъ чаю, все обрядились въ костюмы для разведки.

— Н-да, кавалеры … Въ такихъ на avenue de l'Opêra самое место, — сказалъ, оглядывая свои босыя ноги въ опоркахъ, Парчевскiй.

— Молодчина все-таки этотъ Дрiянскiй, здорово обрядилъ насъ, — сказалъ Нордековъ. — Я и бороду, какъ селъ на аэропланъ, такъ и не брилъ. Парчевскiй, дай-ка зеркало. Поди, хорошъ.

— Настоящiй советскiй гражданинъ, буржуемъ ничуть не пахнетъ.

Парчевскiй вышелъ изъ риги.

— Какъ странно быть безъ галстуха … Глупая привычка. А какъ-то будто неловко.

Онъ потянулъ носомъ.

— Какой воздухъ!.. He даромъ сказалъ Карамзинъ: — «Родина мила сердцу нашему не местными красотами, не благодатнымъ климатомъ» …

— Да ужъ климатъ. Селедка пять копеекъ, — сказалъ Голубовъ.

— Хорошо, товарищъ, кабы такъ. Поди хорошей-то селедки только въ магазине для интуристовъ и найдешь, а намъ теперь переходи на положенiе лишенцевъ, клади зубы ка полку.

Туманъ густелъ, садясь на землю. Студеная роса холодила лицо.

Парчевскiй провелъ ладонями по щекамъ.

— Роса-то душистая какая! И умываться не надо.

— Что вы, — сказалъ вышедшiй изъ риги спецiалистъ по газамъ Дубровниковъ. — Да какой же советскiй гражданинъ когда умывается.

— Да привыкать надо къ «тутэшнимъ» порядкамъ. Это не отель «модернъ» съ проведенной холодной и горячей водой, съ газомъ и электричествомъ. Теперь станемъ жить по Зощенке.

На ихъ глазахъ точно съедало туманъ. Онъ осыпался мелкимъ дождикомъ. Наверху вдругъ открылись голубые просторы и брызнуло оттуда золотыми слепящими глаза солнечными лучами. Внизу пелена тумана была еще густа и надъ ея поверхностью, точно на серомъ, спокойномъ море плыли дачныя крыши, верхушки кудрявыхъ березъ, палисадниковъ и «линiй» Коломягъ.