Я еще не сумел найти подходящего ответа, когда вблизи меня подъехавший Куцко резко затормозил тягач, чуть не угодив в стоящий неподалеку, находившийся в пассивном состоянии гремучник. Лорд Келси‑Рамос бегом бросился к машине, я тоже, скрипя зубами от сознания своей беспомощности, поднялся на ноги и последовал за ним.

Нет, росшие вокруг другие гремучники не бросились в атаку на нас, когда Куцко маневрировал между ними, спускаясь с холма. Всё, что мне удалось зафиксировать, это было то пристальное внимание, с которым они наблюдали за нами.

– Что теперь? – спросил я.

Лорд Келси‑Рамос вздохнул, как мне показалось, с облегчением и чуть устало.

– Сейчас мы направляемся назад, – устало ответил он. – Возвращаемся и сообщаем адмиралу Йошиде и остальным членам комиссии о том, как гремучники пользовались нами в течение всех этих лет.

У меня снова стало нехорошо в животе.

– Никак не могу уловить, что вы имеете в виду.

Он хитровато прищурился.

– Разве ты не заметил? То, что там происходило, – он кивнул туда, где мы только что были. – Гремучники продемонстрировали нам свой естественный защитный механизм. Механизм, который они сумели приспособить для их системы в целом.

И, наконец, мне все стало ясно. – Облако, – не произнес, а выдохнул я. – Оно просто является гигантской версией этого растительного барьера.

Лорд Келси‑Рамос огорчённо кивнул.

– А мы всего лишь жалящие насекомые, живущие здесь. Насекомые, которых они сумели приманить для того, чтобы они их охраняли.

ГЛАВА 31

Прошлой ночью температура сильно упала, почти до нуля, напомнив, что в эту часть Сполла пожаловала зима. Даже сейчас, часа через четыре после восхода солнца, воздух оставался прохладным – факт, который давно не давал покоя инженерам, по горло занятым строительством новой жилой территории. Проходя мимо, я рассмотрел новые постройки – теперь лагерь мало напоминал то небольшое поселение, с которого все начиналось – с того единственного корабля, принадлежащего Службе безопасности, и горстки палаток‑времянок, обитатели которых, ворча, корпели над записями допросов двух одурманенных спецнаркотиками Смотрителей. Теперь я видел настоящий город, с офисами, лабораториями и жилыми коттеджами.

И где‑то в этом круговороте капитала, людей и информации затерялось, почти забылось что‑то очень важное – чистая, незамутнённая, почти детская радость от удачно проведенного эксперимента. На смену пришло очень чёткое, ясное и страшное осознание того, что ты являешься частью какой‑то важной, значительной проблемы, измеряемой человеческими жизнями.

Доктор Айзенштадт тоже ощущал эту потерю, хотя ни за что не признался бы в этом вслух. Большинство же остальных ничего подобного не чувствовали – для них это всегда было олицетворением технического прогресса.

Дом, на поиски которого я отправился, располагался внутри пространства, ограниченного самым первым забором, воздвигнутым Службой безопасности. Он был окружен чем‑то, что походило на небольшой садик.

Пастырь Эдамс, сидя на коленях перед тремя какими‑то растениями с полметра высотой, окучивал их небольшой мотыжкой. Когда я появился из‑за угла, он бросил на меня полный недружелюбия и обиды взгляд, не сумев спрятать свои чувства из‑за моего внезапного появления. Словом, так смотрят на непрошеных гостей.

– Мистер Бенедар, – кивнул он, его голос звучал, как обычно, хотя и чуть более напряжённо.

– Добрый день, пастырь Эдамс, – кивнул я в ответ, изо всех сил стараясь устоять перед наплывом сильных чувств, исходивших от него. – Прошу прощения, что нарушил ваше уединение…

– Теперь мне только и осталось, что уединение, – ответил он.