– Это дает вам представление о том, как должны себя чувствовать монахи, – предположил я. – Еще одна вспышка чувств. – Вы ведь когда‑то хотели пойти в монахи.

Он тихонько хмыкнул, слой брони стал тонким, как бумага. Этот человек не был создан для злобы и недоверия.

– Я забыл, как трудно бывает сохранять свои мысли только для себя в присутствии Смотрителя, – вздохнул он. – Хорошее напоминание о том, что с Богом всегда нужно оставаться открытым.

Глядя на Эдамса, я чувствовал переполнявшую его боль.

– Простите меня… за всё.

Он ответил мне улыбкой, в которой были и радость, и горечь.

– Вы имеете в виду то, что участвовали в Развенчании Божественного Нимба и доказали всем, что это ложь?

Я опешил от такой прямолинейности.

– Это ошибка, пастырь Эдамс, ошибка. Не ложь.

Он поморщился.

– Ошибка? Весь последний месяц я только об этом и думаю. В конце концов, мы оба знаем, что Божественный Нимб не был бы тем, чем стал, без того мистического очарования, которое мы ему придали.

– В этом вас никто не обвиняет. Хотя… в тот раз, в самый первый раз, когда мы встретились и потом беседовали, мне не раз хотелось отыскать в вас хоть что‑то, доказывающее, что вы делаете это лишь из эгоизма. Ни я, ни Каландра так ничего и не обнаружили.

Он криво улыбнулся.

– Каландра никогда по‑настоящему не доверяла нам, не так ли?

Я вспомнил наш разговор с Каландрой, когда она призналась мне, что потеряла веру, и попыталась объяснить, по каким причинам это произошло.

– Сейчас ей особенно тяжело довериться кому бы то ни было, – сказал я.

Он кивнул.

– Полагаю, для того, чтобы ее понять, необходимо представить себя на месте Смотрителя после смерти Дар Мопина. – Он опустил глаза и ткнул своей мотыжкой в одно из растений. – Вам что‑нибудь известно об этих растениях, Джилид? – спросил он. – Это толстолисты.

Мне ни о чем не говорило это название.

– Вы не из них делаете свои замечательные приправы?

Он кивнул.

– Я нашел их неподалёку от ограды, когда доктор Айзенштадт и его команда решили, что я им больше не нужен, и меня поселили здесь. Трудно рассчитывать на хороший урожай, когда разводишь их, никак не угадаешь. Они открылись нам сразу, стоило лишь отведать их вкус. – Он показал на пять толстых, скорее походивших на блины, чем на листья, образований сине‑зеленого цвета, увенчивающих каждое из растений. – В этих коробочках и находится то, из чего мы делаем наши приправы, – объяснял он. – С наступлением зимы все питательные вещества и витамины собираются в них. Сейчас этот процесс уже завершился, само растение превращается в пустой стебель, обреченный на гибель, а первый зимний ветер раскрывает коробочки и разносит семена. И наибольшую трудность для того, кто разводит их, составляет уловить момент, когда коробочки полностью вызреют, но при этом не передержать, иначе ветер уничтожит весь урожай.

Я глядел на растение, понимая суть аналогии.

– Вероятно, пришло время разлететься по всему свету и для Искателей, – предположил я.

– Дело не в этом, – вздохнул он, – а в том, что далеко не все дадут всходы. Они ещё очень и очень молоды, во всяком случае, большинство из них, чтобы суметь противостоять всем тяготам, ожидающим их.

– Ну, не тяжелее, чем было нам при Аароне Валааме Дар Мопине, – возразил я, внезапно рассердившись на Эдамса за его капитулянтскую позицию. – Ведь Смотрители расценивались не иначе, как скрытые предатели, на большей части Патри и в колониях в течение почти двух десятилетий.