– Замолчите, Бенедар, – огрызнулся он.

– Может быть, я смогу как‑то уладить это недоразумение, – не отставал я.

В ответ Айкман бросил на меня колючий взгляд.

– Каким образом? Займётесь чтением моих мыслей? Очень хорошо, что вы здесь. И как хорошо, что рядом нет никого, кто мог бы проверить и вас, – иронично заметил он.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.

– Мне не надо лгать о том, что я вижу, – процедил я в ответ. – Приходится отвечать перед Богом за свои поступки, как вам известно.

Его губы скривились в надменной усмешке.

– Ах, да, да, разумеется. И Бог видит всё, что бы вы ни делали, да?

– А у вас, конечно, с ответственностью перед Богом всё идеально, так? – вставил Куцко.

Айкман посмотрел на него, затем снова на меня и вдруг как‑то охладел, злоба отчаяния сменилась почти ледяным огорчением.

– Скажите мне, Бенедар, в ваших школах Смотрителей вас успели надоумить и снабдить кое‑какими знаниями по истории, или же вы только и делали, что овладевали навыками, как получше убеждать Бога оправдывать ваши собственные дела? Известно вам, например, что в конечном счете разрушило Землю?

– Общественно‑экономические потрясения второй половины двадцать первого столетия, – спокойно ответил я. – Наступившая дезинтеграция явилась результатом противоречий между требованиями меньшинства и наступивших вследствие этого беспорядков плюс растущей стоимостью программы «Звездного пути».

– Да, да, впрочем, ничего другого от этой пресловутой школы Смотрителей  и ожидать нечего, – насмешливо заявил он. – Может быть, конечно, это вызовет у вас шок, но не экономические или политические мотивы послужили причиной гибели Земли. Причина другая – религия. Она способствовала развязыванию тысяч локальных войн, фанатичных по своему характеру, обусловила и терроризм, расцветший пышным цветом задолго до того, как начали сказываться последствия экономических неурядиц. Религия, разодравшая всё и вся, любое общество и на востоке, и на западе.

– Это случилось очень давно, – перебил его Куцко, но за его желанием поддержать меня в этой словесной схватке проглядывала его неуверенность и потаённые сомнения. Ведь и он вырос в условиях постоянного вдалбливания в голову все той же, характерной для Патри, версии Решающей Революции.

– Вы не можете обвинять…

– Кого? Смотрителей? – отрезал Айкман. – Скажите это людям из Бриджуэя, жившим в условиях правления Аарона Валаама дар Мопина и его Бога. Они‑то знают, что происходит, когда религия перестает быть чем‑то вроде хобби.

Я почувствовал, что во мне закипает ярость. Сравнить религию с хобби!

Усилием воли я подавил возмущение.

Злоба убивает бездушных, и ярость становится причиной гибели глупцов…

– Так уж получилось, мистер Айкман, что мне уже приходилось слышать эту теорию, и не раз, – заявил я. – Это даёт и Патри, и колониям очень хороший способ объяснить неприязнь, которую они питают к религии, и даже оправдать преследования на религиозной почве. А теперь объясните, почему вы лично ненавидите меня.

Выражение его лица мгновенно стало жёстким, и на несколько секунд в помещении наступила полная, жуткая тишина.

– Вы не нуждаетесь в моих объяснениях, – ответил он очень тихим голосом.

– Вы постоянно демонстрируете мне свою ненависть, каждый раз, как только я вынужден находиться с вами в одном помещении, – не унимался я.

– Потому, что он лучше понимает людей, чем вы, Айкман, – поддразнил Куцко.

Айкман смерил его презрительным взглядом.