Секунду я внимательно смотрел на него. И за эту единственную секунду в его чувствах явно произошла перемена.

– Что с вами? – осторожно поинтересовался я. – Ведь «Группа Карильон» потребует прекращения этой незаконной деятельности, происходящей с ведома «Эйч‑ти‑ай»? Ведь это так?

– Это будет решать мой отец и члены правления, – отрезал он. – Но никак не я.

С минуту мы смотрели друг на друга. Потом я вздохнул.

– Вот что, Бенедар, не обязательно быть религиозным человеком, чтобы не принимать то, чем занимаются контрабандисты – этот бизнес настолько отвратителен, мне даже ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с подобным. Но ни в коем случае нельзя забывать: стоит только «Группе Карильон» обратиться в суд, обвинив «Эйч‑ти‑ай» в контрабанде, как все их имущество и счета тут же будут заморожены. Сразу же.

И вот теперь я начинал понимать.

– А поскольку именно «Эйч‑ти‑ай», а не «Группе Карильон» принадлежит лицензия, то…

Он поморщился, увидев мою гримасу, но кивнул.

– Правильно, «Группа Карильон» утратит право на Солитэр, минимум на полгода. Не исключено, что и на более долгий срок.

Я закусил губу.

– Лорд Келси‑Рамос не допустит этого.

И в ту же секунду я понял, что сделал ошибку. Лоб Рэндона прорезали морщины недовольства, лицо напряглось, на нем появилось выражение ярости, вины и озабоченности.

– Но мой отец – там, а я – здесь! – зловеще произнес он. – Я здесь – единственный человек, который принимает решения.

Его слова прозвучали неуклюжим оправданием, и это было понятно и ему, и мне.

Всё, с чем он столкнулся, было явно ему не под силу, он столкнулся с проблемой, к которой совершенно не был готов, и предпочел бы вообще не принимать никаких решений. И Рэндон это понимал, и я… и вот сейчас в нём возникла неприязнь ко мне, и произошло это именно по причине моего понимания.

Мне тогда следовало бы отступить, оставить эту нелицеприятную тему до тех пор, пока мы могли бы обсудить ее беспристрастно, не принимая во внимание опыт его отца. Но слова, слова уже рвались из меня, и остановить их я не мог.

– А что же в таком случае станет с Каландрой?

И под моим натиском он спасовал, замкнулся в себе.

– С Каландрой? – он уже почти кричал. – А ничего. Через неделю она усядется за «Пульт Мертвеца» и погибнет, вот что будет с ней. А вы что можете посоветовать? Чтобы я поставил на карту будущее «Группы Карильон» из‑за какой‑то приговоренной к смерти преступницы? Этого вы от меня хотите?

– Она невиновна!

– Это вы так считаете! А где доказательства?

Я стиснул зубы.

– Я уже говорил вам: запросить протоколы!

– Здорово! И мы всё сможем проверить. И коль она невиновна, мне следует проследить за тем, чтобы она была посмертно реабилитирована.

Я смотрел на него, и мне казалось, что горечь у меня во рту – это вкус моего поражения. Взгляни, я посылаю тебя, как овцу, в стадо волков, так будь же хитрой, как змея, и невинной, как голубка…

Даже годы учения не способны послужить надежной гарантией от глупого поведения… и, говоря сейчас с Рэндоном так, как я бы говорил с его отцом, я действительно совершил непростительную глупость. Если он не мог заставить себя принять необходимое решение, то, по крайней мере, решил хоть сделать вид, что принимает его. И ему было очень важно убедить в этом не столько меня, сколько себя.

Это означало, что все сказанное мною сейчас, окажется бесполезным. Но всё же – попытка не пытка.

– Как я понимаю, – осторожно начал я, – вы намерены отложить наш отлет до завтрашнего утра…

– Если вы клоните туда, куда я думаю, то советую вам начисто забыть об этом, – оборвал он меня.