— Прежде чем выпьешь, ты должен знать, что внутри.

Он облизнул потрескавшиеся губы и кивнул, не отрывая взгляда от флакона.

— Здесь яд гадюки и золотой корень, — сказал я спокойно. — Два врага, которые ненавидят друг друга. Яд хочет убить, корень хочет оживить. Я заставил их работать вместе, но гарантий дать не могу.

— Что это значит?

— Это значит, что-либо твои руки станут твёрдыми как сталь, либо сердце не выдержит и остановится. Третьего варианта нет.

Лука молчал. Огонь потрескивал в очаге, отбрасывая рыжие отблески на стены, и тени плясали по грудам хлама, превращая комнату в логово какого-то лесного духа. Старик смотрел на свои руки — на эту мелкую, непрерывную дрожь, которая превратила мастера в развалину.

— Год назад я вырезал ангела для церкви в Заречье, — заговорил он тихо, почти шёпотом. — Двухаршинного, из цельного дуба. Настоятель плакал, когда увидел. Говорил — живой, совсем живой, будто сейчас взлетит. А теперь я ложку до рта донести не могу, половина каши на полу оказывается.

Он поднял трясущуюся руку, посмотрел на неё с такой ненавистью, что мне стало не по себе.

— Это не жизнь, повар, а наказание. Видеть в голове каждую линию, изгиб, знать, как должен лечь резец — и не мочь ничего сделать. Просыпаться ночью от того, что руки дёргаются сами по себе, как у паралитика. — Он сплюнул в угол. — Лучше сдохнуть разом, чем гнить заживо.

Я молча ждал, пока он выговорится. Это было нужно ему, а не мне.

— Давай сюда, — Лука протянул руку к флакону и я отдал ему склянку.

Он взял её обеими ладонями, прижал к груди, словно величайшее сокровище. Дрожь в пальцах усилилась — то ли от волнения, то ли болезнь издевалась напоследок.

— Если не сработает… — начал он.

— Если не сработает, я похороню тебя как положено и присмотрю за собаками.

Лука хрипло рассмеялся, обнажив щербатые жёлтые зубы.

— Практичный ты, повар. Нравишься мне. Другой бы начал сопли жевать, утешать, говорить что всё будет хорошо. А ты — как есть.

— Я не умею врать.

— Оно и видно.

Он поднёс флакон к глазам, посмотрел сквозь стекло на густую ртутную жидкость. Потом перевёл взгляд на меня.

— Если сработает — вырежу тебе дракона. Такого, что черти обзавидуются.

— Договорились.

Лука выдернул пробку зубами и поднёс флакон к губам.

Глава 20

Лука запрокинул голову и влил в себя эликсир одним глотком.

Я смотрел, как густая жидкость исчезает в его горле, как кадык дёргается, проталкивая её внутрь. Секунду ничего не происходило.

Потом старик открыл рот, чтобы что-то сказать — и замер.

Глаза его расширились так, что белки стали видны целиком. Он схватился за горло, захрипел, и я уже подумал, что всё пошло не так, что пятьдесят шесть процентов выпали не в мою пользу…

А потом начался сухой и громкий треск, как будто кто-то ломает охапку хвороста. Звук шёл изнутри Луки. Трещали его руки, пальцы и суставы. Старик выгнулся дугой, и я увидел, как под кожей его предплечий вздуваются чёрные линии. Вены темнели на глазах. Эта тьма расползалась ветвистым узором от запястий к локтям.

Лука беззвучно закричал, только рот его был распахнут в немом вопле, а из горла вырывается сиплый свист.

Я стоял и смотрел.

Вмешиваться было нельзя. Эликсир работал, очищал нервные пути, выжигал болезнь и выращивал новое на месте мёртвого. Любое воздействие сейчас могло убить старика вернее, чем сама болезнь.

Треск усилился. Лука рухнул на колени, вцепился здоровой рукой в край лежанки.