Я открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. В глазах Луки горел огонь из-за которого он сейчас не видел ничего, кроме дерева под резцом. Я узнал этот взгляд. Видел его в зеркале, когда впервые взялся за готовку в этом мире.

Одержимость мастера, которому вернули его ремесло.

— Хорошо, неделя, — сказал я, отступая к двери. — Не подведи меня, старик. Степку пришлю он тебе продуктов принесет.

Лука не ответил. Он уже забыл обо мне, целиком погружённый в работу. Стружка летела на пол, резец пел в умелых руках, и старая лачуга наполнялась звуком, которого не слышала целый год.

Я вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

Зур и Бирка ждали у калитки, навострив уши. Услышали смех хозяина, учуяли перемену. Бирка заскулила, завиляла хвостом.

— Порядок, — сказал я им. — Хозяин ваш теперь в норме. Только кормить его не забывайте — сам он ближайшие дни вряд ли вспомнит про еду.

Собаки смотрели на меня жёлтыми глазами. Понимали или нет — неважно. Я потрепал Бирку по голове и зашагал прочь, к Слободке.

Солнце уже поднялось над крышами, туман рассеивался. День обещал быть долгим.

* * *

Григорий «Угрюмый»

Угрюмый стоял посреди двора «Веверина» и смотрел, как его мир обретает форму.

Каменное здание высилось над ним, и даже сейчас, в строительных лесах и с заколоченными окнами, оно внушало уважение. Готические арки, стрельчатые проёмы, горгулья над входом — пусть пока ещё обколотая и ждущая реставратора, но уже грозная. Не трактир — крепость.

Вокруг кипела работа. Три десятка человек сновали по двору и внутри. Каменщики возились с лепниной на фасаде, восстанавливая выщербленные временем узоры. Плотники заканчивали менять прогнившие балки под крышей — последние две, остальные уже стояли.

Григорий посто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, отслеживая каждого работника.

Много лет он правил Слободкой. Собирал дань, разруливал споры, держал в узде воров и попрошаек. Его боялись, уважали, ненавидели — в зависимости от того, по какую сторону его воли оказывался человек, но всё это было про выживание, про то, чтобы не сдохнуть в грязи и не дать сдохнуть своим.

А сейчас он смотрел на будущее, которое росло не из земли, а возрождалось из старых камней.

Внутри здания глухо стучали молотки — там ставили перегородки, отделяя кухню от общего зала. Печник Прохор, закончивший печь теперь выкладывал очаги для поваров. Полы перестелили, крышу залатали.

Взгляд Угрюмого скользил по двору, отмечая детали. Рыжий парень у лесов халтурит — раствор месит кое-как, половина на землю летит. Двое у телеги с камнем отлынивают, думают, что за штабелем их не видно. Старик-реставратор, наоборот, работает за троих над каменным гербом у входа, хотя ему давно пора на покой.

Григорий всё замечал и запоминал. С рыжим поговорит Клещ. Двоих лентяев он выдерет сам, вечером. Старику нужно доплатить — такие мастера на дороге не валяются.

— … я тебе сказала — эту раму сюда, а ту — на второй этаж! Они же разного размера!

Голос Вари разнёсся над двором как полковая труба. Угрюмый повернул голову и увидел, как она налетела на двух работников, перепутавших оконные рамы. Мужики — оба на голову выше её — втянули головы в плечи и торопливо принялись исправлять ошибку.

Угрюмый хмыкнул. Хорошая девушка. Языкастая, но дело знает. Повар правильно сделал, что её старшей поставил.

Скрип колёс заставил его обернуться.

В ворота въезжала телега, просевшая под тяжестью груза. Лошадь тянула её с видимым усилием, а на козлах сидел Бык, ухмыляющийся во все тридцать два зуба.