— Гриша! — заорал он ещё от ворот. — Ты не поверишь!

Угрюмый подошёл к телеге, когда та остановилась у крыльца. Под рогожей угадывались бочки, мешки, ящики. Пахло чем-то пряным, резким, явно не местным.

— Что это?

— Это, — Бык спрыгнул с козел, откинул рогожу и развёл руками, — порт нам кланяется.

Бочки с маслом. Мешки с сушёными овощами, красными и сморщенными. Связки трав, которых Угрюмый в жизни не видел. Ящики с чем-то, что пахло так, будто внутри лежало целое состояние.

— Откуда?

— От Щуки. Лично.

Угрюмый посмотрел на Быка с удивлением. Щука — смотрящий порта, человек, с которым даже Белозёров предпочитал не ссориться. Щука, который ещё вчера послал их куда подальше.

— Рассказывай.

Бык рассказал.

Говорил сбивчиво, перескакивая с места на место, размахивая руками, но Угрюмый слышал главное. Слышал и видел — будто сам там стоял.

Тёмный портовый двор. Грязь, вонь, факелы в руках бандитов. Трое у входа смеются, один плюёт повару под ноги — «потанцуй для нас, кашевар». И Александр, который делает шаг вперёд и одним коротким ударом роняет главного на колени, а потом достаёт белый платок и спокойно вытирает чекан.

— … а потом Щука своего Мясника выпустил. Знаешь Мясника? Полтора центнера, тесак как дверь от шкафа. Говорят, людей им на куски разбирает.

— Знаю.

— Так вот, — Бык сглотнул, — шеф его разделал. Секунд за пять, может шесть. Локоть, колено — хрусь, хрусь, и туша лежит, мычит, а на кителе — ни пятнышка. Белый как был, так и остался.

Угрюмый молчал. В голове складывалась картинка, и картинка эта ему нравилась.

— А потом Щука ему наливал, — закончил Бык. — Сам. Из своего графина. И провожал до ворот лично.

— Значит, договорились.

— Ещё как договорились. Это первая партия, дальше каждую неделю будут возить. — Бык похлопал по бочке. — Щука его теперь Ершом зовёт. Говорит — мелкий, колючий, костлявый. Попробуешь проглотить — подавишься.

Угрюмый хмыкнул. Хорошее прозвище. Точное.

Он смотрел на каменные стены «Веверина», на горгулью, которая скоро снова оскалится на прохожих, на готические арки и думал о поваре. О мальчишке, который появился из ниоткуда и перевернул всё с ног на голову. Который готовит так, что дворяне облизывают тарелки, раскладывает портовых громил, как учебные чучела, а еще смотрит на мир спокойными глазами человека, точно знающего, чего хочет.

С таким можно идти и на войну, — подумал Угрюмый. — С таким можно строить.

— Где он сейчас? — спросил вслух.

— Не знаю. С утра куда-то ушёл, один. Сказал — дело есть.

Угрюмый кивнул. У повара всегда было дело. Он ни минуты не сидел без толку, вечно что-то крутил, строил, придумывал. Несло его как горную реку, и всё, что оставалось остальным — держаться рядом и не отставать.

— Разгружайте, — скомандовал Угрюмый. — И чтоб ни одна мышь к этим бочкам не подобралась. Головой отвечаете.

Александр появился в воротах, когда работники уже растаскивали бочки по местам.

Угрюмый двинулся ему навстречу, собираясь рассказать о грузе от Щуки, но не успел сделать и трёх шагов. В ворота за спиной повара вошли ещё двое.

Григорий сразу понял — чужие.

Не слободские, городские и уж тем более не портовые. Эти были другой породы. Кафтаны из добротного сукна, не дворянские, но дорогие. Бобровые шапки, надвинутые на брови. Сапоги — начищенные до блеска, в них отражалось зимнее небо.