Насколько я сам виноват в неблаговидном настроении моего ума, насколько в нем виновата мисс Гавишам и моя сестра- не важно ни для меня, ни для тебя, читатель. Перемена во мне произошла; дело было сделано. Хорошо оно было или дурно, простительно или непростительно, но дело было сделано.

Прежде мне казалось, что в тот день, когда я наконец засучу рукава своей рубашки и войду в кузницу учеником Джо, я буду благороден и счастлив. Теперь это осуществилось, но я чувствовал одно, что покрыт пылью от каменнаго угля, а на душе у меня лежали тяжелыя воспоминания, перед которыми кузнечный молот казался перышком. Так как по годам я уже вырос для школы внучатной тетушки м-ра Уопсля, то образование мое под руководством этой нелепой женщины было покончено. Не прежде однако, чем Бидди передала мне все, что знала, начиная от прейскуранта и кончая комической песенкой, которую она когда-то купила за полпенни. Хотя песенка эта была довольно безсмыслена, но, в моей жажде поумнеть, я выучил ее наизусть самым серьезным образом.

Всеми своими познаниями я старался поделиться с Джо. Мне хотелось, чтобы Джо был менее невежествен и груб, чтобы он был достойнее моего общества и менее заслуживал бы упреки Эстеллы.

Старая батарея на болоте служила нам классной, а разбитая грифельная доска и кусочек грифеля были нашими учебными пособиями; к этому Джо всегда присоединял трубку табаку. Я не заметил, чтобы Джо мог когда-либо что-нибудь запомнить; каждое воскресенье он забывал то, чтб заучивал на прошлой неделе. Он курил трубку с видом ученаго, точно считал, что шибко подвигается в науке. Милый человек, надеюсь, что он не ошибался.

На берегу было уютно и тихо, и паруса проносились по реке за насыпью; порою, казалось, что они принадлежат затонувшим кораблям, которые все еще плавают под водою. Когда я следил за кораблями с распущенными парусами, то почему-то думал о мисс Гавишам и об Эстелле, и так случалось всегда, когда я видел что-нибудь живописное: мисс Гавишам и Эстелла, и странный дом, и странная жизнь были неизменно связаны со всем, что было на свете красиваго.

Однажды в воскресенье, когда Джо с наслаждением курил трубку, после того, как я особенно надоел ему своими уроками, я лег на земляную насыпь, уткнувшись подбородком в сложенныя руки; передо мною носились образы мисс Гавишам и Эстеллы, я видел их в природе и в небе, и на воде; меня уже давно преследовала одна мысль, а сегодня я решился сообщить ее Джо.

— Джо, — сказал я: — как ты думаешь, не следует ли мне навестить мисс Гавишам?

— К чему, Пип? — отвечал Джо, медленно соображая.

— Как к чему, Джо? Разве людей не посещают так себе, из вежливости?

Джо, по обыкновению, задумался.

— Тебе неловко итти к мисс Гавишам: она может подумать, что ты чего-нибудь от нея хочешь или ждешь.

— Но разве я не могу сказать ей, что мне ничего не надо, Джо?

— Конечно, можешь сказать. Но и она вольна тебе поверить или не поверить. Когда мисс Гавишам так щедро наградила тебя, она позвала меня назад и сказала, чтобы от нея больше ничего не ждали.

— Да, Джо, я слышал.

— Ну, значит она этим хотела сказать, что теперь она сама по себе, а ты сам по себе, и чтобы ее больше не безпокоили.

В душе я сознавал, что Джо прав, но мне было не очень приятно, что Джо так думал; это как бы подтверждало мое собственное мнение.