САМОНОВеЙШІЯ ВОСПОМИНАНІЯ О ЧЕХОВе

— Скажите, Антонъ Петровичъ сейчасъ дома? Павловичъ? Почему же Павловичъ? Отца Павломъ звали? Ну, это еще не доказательство.

Вы говорите, нетъ дома? А чей же это профиль я вижу тамъ, надъ письменнымъ столомъ? Стыдно врать, девушка. Такая молодая и уже врешь. Скажу твоему барину, онъ тебя и прогонитъ

Что? Нетъ, я прямо къ нему въ кабинетъ пройду. Что? Ничего… Какъ писатель къ писателю. Это въ нашей среде допускается.

— Здравствуйте, коллега. Что? Конечно, коллега. Вы пишете и я пишу. Помешалъ? Пишете? Ну, ничего. Отдохнете. Вамъ же и полезно — вонъ все говорятъ, что у васъ чахотка. Молоко нужно пить, капусту есть, сало, гулять больше. А работа не уйдетъ. Посидимъ, поболтаемъ… Ну, разскажите что нибудь о себе… Голова болитъ? Это отъ работы.

Хотя, ведь, эти штучки, что вы пишете, оне не должны утомлять. Чикъ-чикъ, и готово!

Вотъ Достоевскій писалъ, это я понимаю. Не вертопрахъ былъ. Сто печатныхъ листовъ, полтораста.

Послушайте, Антоша… (вы позволите мне васъ такъ называть?) Почему бы вамъ не написать большую вещь какую-нибудь… Романъ, что ли. А то такъ — что же…

Ведь, финзіономіи не видно! Пишетъ, пишетъ человекъ a физіономіи и нетъ.

Конечно, я понимаю, разсказъ писать легче, чемъ романъ. Но, милый мой! Нужно же идти впередъ.

Да! Былъ со мной вчера случай — совсемъ тема для вашего разсказа. Вы эти штуки хорошо делаете. Вотъ — изобразите: еду я вчера на извозчике, вдругъ ветеръ шляпу съ головы — хлопъ! А на земле лужи после дождя. Шляпа прямо въ лужу. Я погнался за шляпой, да ногой въ лужу — хлопъ! Въ это время одна барыня и проходи мимо. Я ее грязью изъ лужи — хлопъ! Все платье! Ахнула она, схватилась за голову и выпустила изъ рукъ веревочку, на которой вела собаку!.. Собака удирать, барыня оретъ, я чищу шляпу — шумъ, гамъ. У васъ это хорошо выйдетъ.

Что? Почему нельзя курить? Не переносите? Ахъ, да… Простите. И забылъ совсемъ, что туберкуленокъ не любитъ дыму. Ну, сейчасъ брошу. Докурю и брошу. Что? Жалко же такъ бросать.

Чуть не забылъ! Просьба у меня къ вамъ. Подарите мне свою карточку съ надписью. А я вамъ свою. Я, впрочемъ, ужъ приготовилъ: "Певцу сумерекъ отъ певца яркаго солнечнаго света и красивой жизни, Чехову — Деревянкинъ". Вы замечаете эпическую простоту последнихъ словъ.

Кто такой Чеховъ? Не нужно объяснять — все знаютъ. Кто такой Деревянкинъ? Не нужно объяснять — все знаютъ.

А вы напишите такъ на карточки: "Певцу яркаго солнечнаго света и красивой жизни — отъ певца сумерекъ. Деревянкину — Чеховъ". Понимаете? Наоборотъ.

Неудобно? Почему неудобно? Странно… Если я сделалъ такую подпись, почему же вамъ неудобно? Что? Какъ же вы не певецъ сумерекъ? Васъ такъ и критика называетъ. Пишите, пишите. Вотъ вамъ перо.

Что это вы виски трете? Голова болитъ? Я вамъ надоелъ, наверно, своей болтовней? Нетъ? Ну, спасибо. Что? Посидеть еще пять минутъ? Посижу, посижу.

Ну, что бы вамъ еще такое разсказать? Кстати! Тема у меня есть для васъ… я вамъ дамъ только канву, a ужъ вы тамъ… размажете пофигуристее. У моего знакомаго Булкина есть две дочки… И появляется на горизонте молодой человекъ Островерховъ! Понимаете? Ну, влюбляются… А Островерховъ въ это время къ какой-то вдове-купчихе сталъ захаживать… Но та на него — нуль вниманія, пудъ презренія — спитъ и видитъ, какъ бы ей познакомиться съ баритономъ Драбантовымъ. И чемъ же, вы думаете, это кончилось, — обобралъ ее Драбантовъ и бросилъ! Каково? Вотъ вамъ и сумерки русской жизни. Какъ разъ для васъ… Вы ужъ эту коллизію распутайте сами. Что? Ахъ, я и за былъ, что нельзя куритъ… Совершенно машинально.