– Солнце моё, я Вам так скажу – сказала Фаня, жуя так энергично, словно ей нужно было переработать металлолом, собранный пионерами за месяц. – Лучше быть частично еврейка хороший человек, чем полностью еврейская скотина, как мой второй муж. Да, у него всё было еврейское. И что я с этого видела? Вот, только Марик и есть…

Августина постепенно приходила в себя после спиртного и зажёвывала; поэтому смогла сказать:

– Знаете… – (в этом месте у неё вышла пауза, практически естественно) – я так вот думаю… вот у Вас Марик есть, и Гарик. Разве мало? У меня, вот, и этого нет.

Вообще, тут уже было полное сумасшествие. Поток фантастической открытости даже перед самой собой! Однако не будем забывать, что это был день, плавно переходящий в вечер, в Августине пробудился неведомый много лет прежде демон откровенности и даже какого то вольнодумства, а душу несло в неведомые дали.

Фаня, однако, нисколько не удивилась.

– Детонька, так что Вы огорчаетесь? – сказала она, как будто разговаривать на эти глубоко личные темы было делом просто повседневным. – У Вас всё впереди, Фаня знает, слушайте Фаню!.. У Вас это который брак? У меня Марик со второго раза только пошёл, так всё равно он был скотина! Его папа, я имею в виду.

– Так всё драматично?.. – спросила Августина. Она вдруг поняла, что здесь уместно пригорюниться и перед ней даже замелькало словосочетание вроде «бабья доля», или что то такое.

– Что такое драма по сравнению с моей жизнью?! – охотно и, опять же, драматически воскликнула Фаня. – Так оно бывает, кроме Ахматовой и Цветаевой, чтобы поэт страдала?! Мучилась?! Ходила замуж пять раз! – и в итоге оказалась на чужбине с восточными жлобами, которые ходят сиськами наружу, и им Иосиф Бродский до задницы?! А?!..

Августина почувствовала себя эмоционально и алкоголически потрясена. В ней проснулся её вечный рефлекс утешения собеседницы.

– Фаня, – сказала она. – Вот скажите, ведь не всё же так грустно?.. Ну, не знаю… Вы же интересуетесь Бродским, я тоже!.. Ну…

– Солнце! – обернулась к ней Фаня, превращаясь из страдалицы в радостную Фаню. – Так я ж сразу поняла, что вы – родная душа, буквально сразу! Прям, как Вас во дворе увидела! Я себе сразу сказала: это – она! Тонкая!..

Августина смутилась.

… – возвышенная, страдающая!..

Августина сразу узнала себя и загрустила.

– Понимаете, какое дело… – продолжила Фаня, наливая снова и жуя дальше.

– Какое? – спросила Августина.

– Я ж с Одессы, я людей вижу! – сказала Фаня. – Кроме того, я не просто какая то с Одессы… Я поэтесса  с Одессы! Я всё  вижу!..

– Я понимаю! – понимающе сказала Августина.

– У меня мама с тётей – культурнейшие женщины, хоть и идиотки иногда! – с достоинством продолжила Фаня.

– Я вижу… – серьёзно кивая, подтвердила Августина. Ей было очень хорошо, просто замечательно. Она была совершенно согласна с теми правильными и прекрасными вещами, которые слышала в этом раю конструктивности и либерализма.

– Мой сын Гарик – филолог! – сообщила Фаня. – Я не знаю, зачем ему это надо… Гарик, перестань кривляться, не будь придурок, мама серьезно разговаривает!..

– Я сразу поняла, что филолог… – радостно сказала Августина.

– Мой старший сын, Марик – спортсмен, – добавила Фаня.

– Да… я только что видела… – осторожно ответила Августина.

– Очень скромный и спокойный мальчик! – дополнила Фаня.

И Августине вдруг показался отсвет сдержанной грусти в её словах.