|
Ардаганскiй хотелъ было отказаться. Но отказаться лететь! … Лететь!! Одно это уже какъ прельщало его, лететь въ Парижъ, где была его мать, где была та, кого онъ полюбилъ первою и такою чистою, почти неосознанною любовью, больше въ мечтахъ, чемъ сердцемъ, было выше его силъ, и онъ не отказался. Онъ все-таки высказалъ свои затрудненiя Аранову. Тотъ криво усмехнулся, потомъ сказалъ: — «Ну, врите тамъ что-нибудь …, Впрочемъ, можете и правду говорить. Все равно вамъ никто не поверитъ». Получивъ приказанiе, деньги, указанiе, что онъ отнюдь не долженъ носить ихъ «Атлантидской» формы, что вобще то «Немезида» для всехъ погибла, что онъ долженъ очень хорошо одеться и походить возможно более на француза, — князь же кончилъ французскiй колледжъ, — что нигде онъ не долженъ задерживаться, промелькнуть метеоромъ по всемъ домамъ, успокоить семьи, исполнить еще два, три порученiя и сейчасъ же лететь обратно, князь былъ отпущенъ изъ ангара полковника Аранова.
Когда въ лагере стало известно, куда и зачемъ летитъ князь, къ нему присталъ Мишель Строговъ. Онъ просилъ, чтобы князь передалъ его двоюродной сестре, Леночке Зобонецкой, совсемъ маленькую записочку. — «Вы понимаете, Михако, это дело любовное. Мне очень надо ее успокоить и никто, кроме насъ двоихъ не долженъ этого знать». Передача записки нарушала инструкцiи, полученныя отъ Аранова княземъ. Но князю было очень трудно отказать въ этомъ пустяке Мишелю. Очень ужъ его просилъ объ этомъ Мишель. Уже очень, — такъ казалось доброму князю, — сердца то ихъ бились созвучно. Князю было, кроме всего этого, безконечно жаль Мишеля Строгова. Его отставленiе отъ полета съ отцомъ казалось ему чрезвычайною жестокостью и несправедливостью со стороны этого «педанта» Ранцева. Михако принадлежалъ къ молодому поколенiю, выросшему и воспитавшемуся въ послевоенное время, когда въ обществе произошелъ некоторый моральный сдвигъ, то, что называлось: «переоценка ценностей». Точность въ исполненiи приказанiя или порученiя стала относительной, какъ стала относительной и подверглась сомненiю самая честность. Молодежь, даже такая прекрасная, какою былъ князь Ардаганскiй, стала «разсуждать». Въ полученныя отъ старшихъ приказанiя она вносила поправки, считая себя умнее стариковъ. Въ этой молодежи была и еще одна черта. Испытавъ въ жизни много видевъ въ самые нежные годы ея суровость, она какъ-то размякла и иногда, особенно когда ея интересы не были затронуты, она не умела настойчиво отказать. Изъ старшихъ обитателей лагеря никто ни о чемъ-не просилъ Ардаганскаго. Фирсъ хотелъ было написать «цидулю» панне Зосе, но, когда князь несмело сказалъ, что онъ не имеетъ права передавать никакихъ писемъ, Фирсъ махнулъ безпечно рукой и сказалъ: — «Ну, нельзя, такъ и нельзя. Передайте, ваше сiятельство, Зоське, что я по прежнему ей веренъ, более потому, что тутъ и изменить то ей не съ кемъ. Никакой даже чернокожей обезьяны девичьяго рода тутъ нетъ. Такъ и пере-дайте, чтобы значитъ не безпокоилась. А разыскать ее можете черезъ госпожу полковницу Ферфаксову. Оне обещали о Зоське позаботиться, чтобы не путалась съ кемъ не следуетъ» … Старый Нифонтъ Ивановичъ просилъ, и очень трогательно, передать его поклоны генеральше, полковнице и барышне. «Топси пожмите лапку, скажите, чтобы не скулила. Помнитъ ее старый дедушка». Все это было легко и просто тамъ, на острове Россiйскомъ, но какъ оказался онъ противъ глубокихъ, полныхъ веры и печали глазъ Нордековой, какъ увидалъ маленькiе, сверлящiе буравчиками глазки Неонилы Львовны, почувствовалъ бедный Михако, что его дипломатическiя способности очень невысокаго сорта… «Лучше всего говорить правду», — подумалъ онъ, — «не всю, конечно, правду. И отмалчиваться, а главное, поскорее уйти. Это не очень любезно, ну да поймутъ же и простятъ». |
