Лидiя Петровна была дома. Она уже второй месяцъ оставила службу въ конторе и жила на те деньги, которыя ей продолжало весьма исправно посылать общество «Атлантида». Она вся отдалась церкви. Худощавая и высокая и раньше, она показалась Ардаганскому точно выросшей и еще более исхудавшей. Громадные карiе глаза были въ красныхъ отъ частыхъ молитвенныхъ слезъ векахъ. Густыя, загнутыя вверхъ ресницы делали ихъ еще больше. Отъ вечной пелены слезъ они были, какъ за хрустальной завесой и сверкали тихимъ и кроткимъ пламенемъ, какъ затепленная передъ образомъ лампада. Ея движенiя были медленны, плавны и голосъ сталъ задушевный и словно прозрачный.

Князь Ардаганскiй передалъ ей, что ея мужъ находится въ полномъ здравiи и просилъ ей передать поклонъ.

— Да, я знаю, — тихо сказала Лидiя Петровна. -

Я, знаю. Я молилась вчера Божiей Матери, и Она мне сказала, чтобы я не безпокоилась. Скажите мне, милый князь, — Лидiя Петровна прикоснулась мягкой и нежной, точно невесомой рукою руки Ардаганскаго, — скажите мне откровенно: — онъ съ вами на острову или и онъ посланъ работать куда-то и делаетъ все это такое страшное, но такъ нужное для… Для Россiи.

Если у Неонилы Львовны князь могъ пытаться врать, здесь передъ этой верой, передъ этою проникнутою молитвенною ясностью прекрасною женщиною князь не зналъ, что ему делать. Онъ низко опустилъ голову. Густая краска покрыла загорелое въ частыхъ полетахъ лицо и онъ едва слышно прошепталъ:

— Молитесь за него, Лидiя Петровна.

— Я знаю … Я молюсь, — словно тихiй шелестъ далекой листвы донеслось до него. — Да благословитъ васъ Господь!

— Я не достоинъ … не достоинъ ни вашихъ благословенiй, ни молитвъ, — быстро, страшно смутившись, сказалъ князь и, не прощаясь съ Парчевской, поспешно вышелъ съ ея дачи.

Делъ было много. Навестить было нужно многихъ, надо было теперь раньше всего исполнить то, что было ему приказано, а потомъ надо будетъ подумать, что же онъ наделалъ и какъ ему себя покарать.

Только на другой день онъ могъ попасть къ Пиксановымъ на ферму. Онъ мечталъ о, Галине и вместе съ темъ хотелъ, чтобы ея не было. Не въ силахъ онъ былъ встретить это чистое существо, когда онъ сталъ тяжко виноватымъ … Безъ вины, безъ умысла, — пытался онъ себя оправдать. Не выходило это оправданiе.

Онъ шелъ, низко опустивъ голову, по грязному, размытому зимними дождями шоссе и все думалъ, что и какъ онъ долженъ сделать и съ Мишелемъ Строговымъ и съ собою. Не признаться ли во всемъ полковнику Пиксанову? Открыть свой позоръ отцу той, кого назвалъ онъ летомъ, кому давалъ понять въ свои осеннiя посещенiя, что она героиня … героиня его романа!

Онъ засталъ Пиксанова необычно озабоченнымъ. Галины не было дома. Она была въ пансiоне. Петухи, такъ дружно встретившiе его летомъ, были перебиты и проданы. Куры были спрятаны отъ холода и дождей въ куриныхъ домахъ въ глубине фермы. На ферме было тихо. Любовь Димитрiевна возилась у плиты. Дрова плохо разгорались. Въ большой и полутемной комнате было непрiютно, сыро и холодно. Кисло пахло угаромъ. Любовь Димитрiевна была окручена шарфами и платками. На голове была серая шерстяная повязка. Любовь Димитрiевна мало напоминала изящную жену гвардейскаго полковника. Князю Ардаганскому показалось, что она была суха и нелюбезна съ нимъ. Онъ сжался и робко приселъ на стулъ. Очевидно, и тутъ все знали. Пиксановъ сейчасъ же селъ къ письменному маленькому столику у зажженной коптящей керосиновой лампочки писать донесенiе капитану Немо. Онъ ерошилъ густые волосы надъ бледнымъ лбомъ и бормоталъ вполголоса:

— Отчего?.. почему такая злоба на Россiю?.. Какая логика поддерживать большевиковъ, которые стремятся уничтожить весь мiръ?

И опять строчилъ карандашомъ на большомъ блоке, отрывалъ листокъ за листкомъ, потомъ молча, сосредоточенно нахмуривъ брови, закладывалъ исписанные листы въ конвертъ и тщательно опечатывалъ его сургучною печатью.