— Вотъ, князь, съ этимъ пакетомъ уже прямо, никуда не заезжая … И, смотрите, не попадитесь большевикамъ … Это очень важно … Въ добрыя старыя времена на этомъ пакете надо было бы три креста поставить, значитъ: — «скачи, лети стрелой», полнымъ карьеромъ … Ну да вашъ конь еще быстролетнее … И, пожалуйста, не проболтайтесь … ибо кругомъ рыщутъ …

— Да я, господинъ полковникъ, — началъ было князь и точно поперхнулся.

— Знаю, знаю, милый мой Михако … Прекрасный вы человекъ, да кругомъ то теперь слишкомъ много всякой продажной дряни развелось. Такъ вотъ, скоро и вашъ поездъ … Катайте скорее и берегите пакетъ, какъ зеницу ока. На станцiю я васъ провожу.

Они шли вдвоемъ по размытому грязному шоссе, мимо пустыхъ, черныхъ, мокрыхъ, печальныхъ полей. Вороны стаями срывались при ихъ приближенiи съ зеленыхъ озимей и съ карканiемъ неслись серой сетью надъ ними. Зимнiй день былъ хмуръ и теменъ. Никого не было на ихъ долгой дороге. Такъ было теперь удобно все разсказать, во всемъ покаяться и просить совета у Пиксанова, но князь Ардаганскiй молчалъ. Такъ, молча, они и дошли до маленькой станцiи. Пиксановъ самъ выбралъ купе, куда садиться князю.

— И въ совсемъ пустое не хорошо, — бормоталъ онъ, — да надо, чтобы съ вами были порядочные люди.

— Вотъ сюда, князь, — сказалъ онъ, отворяя дверь отделенiя, где сидела явно фермерская семья изъ двухъ плотныхъ краснорожихъ мужчинъ, очень толстой, добродушнаго вида женщины и трехъ детей.

— Сюда уже никто къ вамъ не сядетъ въ дороге. Ну, храни васъ Богъ!

Князь еще долго виделъ тонкую и узкую фигуру Пиксанова, стоявшаго на платформе. Необычно грустнымъ и встревоженнымъ казался полковникъ князю и это еще больше увеличивало муки и угрызенiя совести Ардаганскаго.

XXVII

Надъ Атлантическимъ океаномъ бушевала буря. Она выла въ раздвижныхъ крыльяхъ аэроплана и летчикъ, часто убиралъ ихъ, сокращая площадь и все увеличивая скорость полета. Беззвучно вращался пропеллеръ. Въ кабине было тепло. Мелкiя брызги летели на стекла и замерзали на нихъ. Аппаратъ забиралъ вышину. Кипенiе волнъ внизу становилось, какъ мутно зеленая шелковая матерiя, покрытая белымъ кружевомъ пены. Князь Ардаганскiй вторыя сутки неподвижно сиделъ въ кресле, отдаваясь мучительнымъ думамъ.

«Подлецъ … предатель»… — бормоталъ онъ иногда и не зналъ къ кому онъ это относитъ, къ себе или къ Мишелю Строгову. Мишеля Строгова онъ ненавиделъ, какъ только можно ненавидеть въ девятнадцать летъ, когда имеешь чистое сердце и никогда и никому еще не пожелалъ зла.

«Подлецъ … негодяй … Его убить мало … И я его убью … Первымъ деломъ, какъ прилечу, убью» …

Князь Ардаганскiй отлично сознавалъ, что никогда и никого онъ не убьетъ. Онъ и букашки никакой не могъ уничтожить. Онъ вспоминалъ, какъ въ тихiй теплый вечеръ къ нимъ въ палатку залетела голубая блестящая бабочка и какъ онъ ее бережно вынесъ подальше въ поле, чтобы она не опалила крыльевъ о пламя свечи лампiона.

«Своими собственными руками задушу … Ахъ! негодяй!.. Или нетъ … Это неблагородно … Я ему скажу, я его назову подлецомъ и вызову его на дуэль»..

И сейчасъ же точно виделъ передъ собою узкое и плоское лицо Мишеля съ его странными глазами, необычно всегда устремленными куда то вдаль и никогда не смотрящими въ глаза собеседнику и понималъ, что на дуэль вызвать Мишеля Строгова просто не придется.

Мишель этого не пойметъ. Онъ высмеетъ и «подлеца» и вызовъ на дуэль. Онъ «выше этого» …

«Ахъ, какая гадость … Побить его просто. Разбить его наглую рожу …»

Передъ нимъ вставала широкая грудная клетка тренирующагося борца, громадные бицепсы, которыми такъ любилъ передъ всеми хвастать Мишель и понималъ князь, что въ такомъ единоборстве Мишель накладетъ ему «по первое число» …

«Да и кто виноватъ больше?.