— Фирсъ Петровичъ, пожалуйста, снизойдите къ намъ. Устроимъ смычку между голубою и алою кровью. Я вамъ песню про ваше сапожное дело спою.

Фирсъ, мрачный, накурившiйся, нарочно стуча сапогами, спустился въ мастерскую и взялъ колодку. На деда онъ не смотрелъ. Ворочалъ колодку подъ самымъ носомъ, точно облизать ее хотелъ. Леночка стала у окна. Низъ ея тела былъ въ тени. Только стройный станъ и головка съ растрепавшимися волосами были освещены голубоватымъ светомъ. Кончики волосъ светились какъ бы окруженные ореоломъ. Леночка подняла голову и запела весело и звонко, не боясь разбудить «мамочку».

XV

Вотъ и разгадай ее, эту Леночку? Ни «мамочка», ни Ольга Сергеевна, ни полковникъ, ни даже самъ премудрейшiй Нифонтъ Ивановичъ понять ее не могли.

— Ну, какъ ты нашла Шуру? — спросила Леночку Ольга Сергеевна.

— Ахъ, тетя… Я его совсемъ не узнала, такъ онъ переменился. Прелесть. Настоящiй человекъ. Онъ пробьетъ себе дорогу… И что мне особенно нравится — что онъ — Мишель Строговъ!.. Значитъ — безъ предразсудковъ. Отказался отъ отцовской фамилiи и имени. Онъ таки завоюетъ себе место на земле.

Леночка искала случая оставаться вдвоемъ съ «настоящимъ человекомъ». Она ходила встречать его на станцiю и провожала его до дома. Она брала въ свою маленькую ручку его большую сырую отъ работы и усталости руку и такъ шла съ нимъ какъ ходятъ дети. Мишель смущался, краснелъ, но руки не отнималъ и шелъ, надутый и важный. Они больше молчали. Леночка смотрела на него восторженными глазами и не знала, что сказать. Однажды, во время такого шествiя она вдругъ и совершенно неожиданно выпалила:

— Мишель!.. Я хотела бы, чтобы вы мне сделали ребенка.

Она сказала это совершенно серьезно, почти строго, прямо глядя въ немигающiе глаза Мишеля. Сказала съ такою откровеиною наивностью, что Мишель смутился и совершенно растерялся. Онъ выдернулъ свою руку изъ ея руки и почти побежалъ къ дому. Дома онъ заперся въ своей комнате.

Онъ считалъ себя «безъ предразсудковъ». Но и ему это показалось слишкомъ грубымъ.

Въ эти, какъ разъ дни Топси вдругъ пополнела, и Ольга Сергеевна сказала, что она щенная, что у нея дети будутъ, а полковникъ доказывалъ, что это потому, что она кушаетъ слишкомъ много.

И Мишелю Строгову пришла на память Топси. He эстетъ онъ былъ, конечно, но сопоставленiе собаки съ темъ, что ему «выпалила» Леночка было ужасно. Онъ не хотелъ спускаться къ ужину, но матерiальныя соображенiя, что за ужинъ имъ заплачено взяли верхъ и онъ сошелъ къ столу.

Леночка была въ редкомъ настроенiи возбужденiя, когда ее вдругъ точно прорывало и она говорила затверженные въ школе уроки и проповедывала новую мораль. Ея лицо пылало. Золотыя искры сверкали въ ея глазахъ. Полковникъ оперся лицомъ на ладони и съ нескрываемой тоскою слушалъ ее. Ольга Сергеевна плакала. «Мамочка», не мигая, смотрела на внучку маленькими, хищными глазками.

— Нацiонализмъ и патрiотизмъ, — рубила Леночка, — чувства, заслуживающiя презренiя. Я знаю народъ… Кажется повидала его достаточно. Въ школе кругомъ меня все были дети народа. Народъ не интересуется величiемъ своей Родины. Короли и буржуи выдумали это совсемъ ненужное слово. Будущее это — интернацiоналъ… Намъ съ высокаго дерева плевать на историческiя традицiи, на красоту и на религiю… Все это продукцiя прежней болезненной сентиментальности… Вы, дядя, давали мне читать Тургенева. Я его не понимаю… Одинъ вздоръ. И Пушкинъ вздоръ — мармеладная конфетка, сладкая резина, что жуютъ американцы.

— Но какъ же, Леночка, поднимая голову на племянницу съ тоскою въ голосе сказалъ полковникъ. — Вы еще такъ недавно говорили намъ, что, когда кончится пятилетка, большевики перещеголяютъ Америку… Вы гордились этою самою Америкою.