Они заехали на склады громадной французской оружейной фабрики. Тамъ капитану Немо показали длинные, точно темные гробы ящики. Въ одномъ, еще не забитомъ досками въ стружкахъ на особыхъ зарубкахъ лежали новенькiя Русскiя трехлинейныя винтовки со штыками… Съ глубокимъ волненiемъ, не въ силахъ сдержать своего вдругъ забившагося сердца, смотрелъ Ранцевъ на эти родныя винтовки. Ложи изъ моренаго американскаго ореха съ красивымъ узоромъ, вороненые, черные, блестящiе отъ густой смазки стволы, тонкiе четырехъ гранные штыки, вдающiе въ желто-матовый цветъ отъ масла затворы все такъ напоминало ему счастливые дни службы въ Императорской армiи.

Онъ взялъ винтовку въ руку. Прiятно и привычно легла ея тяжесть въ руке. Къ скобе былъ привешенъ ея «формуляръ».

— Кто же пристреливалъ? — спросилъ онъ. Онъ поперхнулся отъ волненiя. Какъ давно онъ не держалъ въ руке военнаго ружья!

— Норвежцы, — невозмутимо спокойно сказалъ Немо. — Ведь эти винтовки заказаны для Норвегiи.

И, подтвердивъ заведующему складомъ, что винтовки должны быть непременно на этой еще неделе сданы капитану Ольсоне на пароходъ «Немезида», капитанъ Немо вышелъ изъ склада. Казалось, что онъ боялся, что волненiе его спутника выдастъ секретъ.

Теперь мощная машина выбралась изъ Парижа. Они ездили все утро и совсемъ забыли о еде. Время завтрака пришло и прошло. Мимо мелькали маленькiе домики предместiй, аллея шоссе разворачивалась въ безкрайнюю даль. За деревьями крутились поля и нивы. Наконецъ, показались высокiя металлическiя мачты, линiи полукруглыхъ изъ вулканизированнаго железа сделанныхъ сараевъ для аэроплановъ и большое зеленое поле.

Они прiехали на аэродромъ.

Немо предъявилъ свой и для Ранцева приготовленный билеты и ихъ пропустили на поле.

Это былъ часъ, когда почтовые и пассажирскiе аэропланы давно улетели въ очередные рейсы, а прилетъ возвращающихся еще не начался. На аэродроме было пусто. Ученики школы и абитурiенты изъ бывшихъ военныхъ кончили учебные полеты. Несколько офицеровъ, французскихъ летчиковъ ходили по полю безъ дела. Они увидали Немо. Его здесь видимо хорошо знали.

Два офицера подошли къ нему.

— Mon colonel, когда же мы полетимъ? — спросилъ маленькiй съ худощавымъ, загорелымъ лицомъ летчикъ. Его сейчасъ же узналъ Ранцевъ по безчисленнымъ портретамъ, помещавшимся въ газетахъ въ связи съ его отважными полетами.

— Отсюда? Думаю, что я больше не полечу. Аппаратъ уже разбирается.

— Mais tu sais, — оживленно заговорилъ летчикъ, обращаясь къ своему спутнику, шедшему рядомъ безъ фуражки. Это былъ высокiй французъ, белокурый съ тонкимъ аристократическимъ породистымъ лицомъ. — Tu sais это же не аппаратъ, а чудо. Пойдемъ, посмотримъ… А вы, какъ вы жестоки! Вы его уже почти разобрали. Но я видалъ, какъ на прошлой неделе вашъ летчикъ, мосье Арановъ, леталъ. Онъ и сейчасъ тамъ возится съ нимъ.

Онъ опять обратился къ своему товарищу.

— Представь, какъ стоялъ вотъ здесь, такъ безъ всякаго шума, прямо съ места, безъ разбега, поднялся на воздухъ… Мне даже показалось, что онъ крыльями взмахнулъ, какъ птица. Прямо вертикально, и скрылся въ небе. Небо было ясное, видимость прекрасная, а его и не видно. Точно онъ растаялъ въ эфире. И черезъ полъ часа на томъ же самомъ месте безшумно опустился. Сейчасъ же закатили въ ангаръ и этотъ жестокiй капитанъ Немо сталъ разбирать его.

Они шли вчетверомъ, Немо, Ранцевъ и два французскихъ офицера, — никакъ нельзя было отделаться отъ нихъ, они же были хозяева здесь, — черезъ поле, поросшее молодою весеннею травою, направляясь къ сараю, где возышсь люди и стоялъ грузовикъ. Металлическiе удары молотка неслись изъ ангара.

— Вотъ онъ красавецъ… Авiонъ… Какъ лебедь белый, — говорилъ французскiй летчикъ.