|
— Значитъ, верно? — Какъ въ аптеке. — Послушайте, Herr Wunderlich, на будущей неделе, во вторникъ… Запомните, во вторникъ… Вы опять забудете… — Я лучше буду записывать. Лучшее будетъ. — Запишите: — во вторникъ сюда прiедетъ арба съ хворостомъ. Вы всю свою лабораторiю поставьте въ ящикахъ подъ хворостъ. Повезутъ свои люди. Они вывезутъ изъ леса и сдадутъ на грузовикъ. Онъ доставитъ прямо на пароходъ. Вы поедете по железной дороге. — Н-нэтъ… — съ силой сказалъ профессоръ, — я самъ ехаль съ арба. Я самъ ехаль съ грузовикъ… Я ни-когда съ своей лабораторiей не разсталься. — Ричардъ Васильевичъ, — раздался голосъ Лагерхольма въ люкъ, — если кончили съ профессоромъ, пожалуйте наверхъ. Сейчасъ начинается… Капитанъ Немо попрощался съ обезьяной и вышелъ изъ подземелья.
XIII
Аппаратъ безпроволочнаго телефона, такой ничтожный, тихiй и ненужный въ этой лесной хижине, когда онъ былъ немой, шипелъ и трещалъ, издавая странные, щелкающiе звуки. Лагерхольмъ направлялъ эбонитовые кружки съ белыми стрелками и цифрамй. Щелчки прекратились. Послышался ровный, глухой шумъ, потомъ тихое сипенiе, и ясный голосъ, точно тутъ подле былъ человекъ, произнесъ: — «Алло, алло… говоритъ Москва». Ранцеву и раньше приходилось слышать радiо-аппараты. Где ихъ только тогда не было! Каждое бистро заливалось песнями Новарро и фоксъ-тротами, каждое кафе въ полдень диктовало биржевыя данныя и давало короткую политическую сводку. Ранцевъ зналъ этотъ, точно приглушенный, звукъ человеческаго голоса и его, то ясно, то неразборчиво произносимыя слова. И всегда ему было непрiятно слышать вдругъ непостижимымъ образомъ возникающiе звуки и никогда они его не волновали. Сейчасъ глубокое волненiе охватило его. Почти мистическiй страхъ заставилъ сильно забиться сердце. «Сейчасъ говоритъ Москва». Тринадцать летъ онъ не слыхалъ, какъ говоритъ Москва. Тринадцать летъ Москва была для него недостижимымъ, мертвымъ голосомъ. И если бы мертвецъ заговорилъ изъ гроба, впечатленiе не было бы более сильнымъ. «Сейчасъ говоритъ Москва». Ранцевъ напрягъ все свое вниманiе. Какъ она говорила!.. Жидовскiй, картавый и даже въ мембране аппарата наглый голосъ самодовольно повествовалъ: — Товаг'ищи, день пег'ваго мая во всей западной Евг'опе явился блестящей победой пг'олетаг'iата надъ буг'жуазiей. Гг'омадныя толпы голодныхъ, затг'авленныхъ немецкими фабг'икантами г'абочихъ вышли изъ Нейкольна въ Бег'линъ и пг'одемостг'иг'овали величiе и мощь пг'олетаг'iата. Испуганная полицiя пг'итихла, и въ Бег'лине мы имеемъ полную победу. Ског'о тамъ будетъ пг'олетаг'ская г'еволюцiя. He пг'ойдетъ и месяца — кг'асныя знамена советовъ взовьются надъ двог'цами упитанныхъ банкиг'овъ. Въ Паг'иже миг'ный пг'аздникъ тг'удящихся был омг'аченъ кг'овавымъ безчинствомъ Кiаппа, этого вг'ага фг'анцузской бедноты… Но, товаг'ищи, не долго и там тег'петь пг'итесненiя капиталистовъ. Кг'овавая месть наг'ода неуклонно ведетъ къ гильотине… — Все одно и тоже, — сказалъ Немо, — какъ имъ не надоестъ и слушать эту белиберду. — Какъ видите, — сказалъ Шулькевичъ, — они давно выветрились. И ихъ никто не слушалъ бы, если бы… Онъ сделалъ знакъ, чтобы слушали. Плавные звуки большого оркестра вдругъ раздались въ домике, точно подъ сурдинку. Несказанная Русская красота ихъ пополнила. Играли оперную увертюру. — «Русланъ и Людмила», — благоговейно прошепталъ Шулькевичъ. |
